— Я лучше их знаю. Вот садись — обсудим, — и протягивает за сигаретой руку.
— Давно разошлись? — киваю я на берег, имея в виду катера, которые ночевали возле наших брандвахт.
— А ты думал, тебя ждать будут, пока выспишься. Десятка за запанью, сорок третий в Доброумово за баржой… Пятерка на отводке секций, восьмой у Фили, а «лось» в такелажке.
Мне не надо расшифровывать, я все понимаю, но с последними словами Евсеича невольно улыбаюсь и поправляю:
— Не «лось», а «осел».
— Ну «осел», все равно, — опять улыбается Евсеич, хотя и не понимает, отчего смешно мне.
На реке дают прозвище не только людям, а и судам. Катер, названный Евсеичем «лосем», вовсе не «лось». Один Евсеич во всем затоне зовет его так. Катеров этих у нас несколько и называются они — озерные сплоточные лебедки, а кратко ОСЛ. Ясно, что сами речники вскоре «перекрестили» их в «ослов». Но Евсеичу слово это никак не давалось.
Не раз потом я ходил по утрам в диспетчерскую и проверял «данные» Евсеича (работа все-таки!) и убеждался, что знал Евсеич все точно, и даже больше диспетчера. Я дивился и не мог понять, откуда ему все известно.
И вот однажды, когда я проснулся в шесть утра, секрет мне открылся. В то утро я почему-то вышел сначала на корму и двинулся на нос брандвахты не коридором, а вдоль борта. Час был ранний, и река только еще отогревалась под солнцем. Несмотря на этот ранний час, Евсеич сидел уже на кнехте посреди скаченной палубы, а сухо выжатая швабра была приставлена к стене. На катерах по очереди открывались двери рубок, сонные капитаны, зевая, потягиваясь, выходили наверх. Оглядев сначала свой катер, потом соседний, а потом уж и весь рейд, они прыгали на брандвахту и поднимались к диспетчеру. Когда возвращались, Евсеич каждого окликал:
— Куда поедешь нынче, рыжий?
— Да здесь опять баландаться.
— Ну как, взбучку получил, Дернов?
— А ты откуда знаешь? — откликался Дернов.
— Я все знаю. Прочесали? Так вас и надо. В другой раз запасной буксир будешь иметь.
— Ладно, не зуди.
— Ха-ха… Обиделся? Пить меньше будешь. Еще в лямошники переведут, тогда поймешь, как родину любить. Куда пошел-то?
— В Доброумово.
— Зачем?
— За Тришкиной баржой с кирпичом.
— В протоку потянешь?
— Ага.
— Там топляков-то много тебя ждет. Ха-ха… А куда дружок-то у тебя, на девятом?
— Кран на ремонт тащит.
— Ну-ну. Ясно. Вали… Привет там Степану передавай, на калоше-то. Да пусть рыбы пришлет, а то он со мной до зимы не рассчитается…
Катера взревывают и один за другим отходят. Евсеич прощально машет одному, что-то показывает на пальцах другому, грозит кулаком третьему и азартно смеется, закидывая назад лысобритую голову.
Я стою за углом надстройки, не показываюсь ему. Переложив на другое место швабру, он некоторое время смотрит на берег, а потом уходит в коридор.
«Меня будить пошел», — догадываюсь я, быстро раздеваюсь и, прыгнув за борт, плыву до плота. Там, забравшись на бревна, я лежу не шевелясь, слежу за Евсеичем. Он обходит всю брандвахту, заглядывает в котельную, в умывальник, стучит в гальюн на всякий случай, кричит:
— Давай вылезай, куда схоронился!
Не найдя меня внизу, поднимается на верхнюю палубу. И вдруг, глянув на плот, обрадованно хлопает себя по лысине так, будто жерех хвостом по воде.
— Ха-ха, — хохочет он на всю реку. — Ты что, с вечера уплыл?
— Ага-а!
— Давай скорее, в диспетчерской тебя ждут!
— Дождутся-а!
— Катера часа три как уж все разбежались.
— Бо-ольше-е… В два часа ночи отошли. Сам виде-ел. — Догадавшись, Евсеич опять смеется и спускается вниз.
Пожалуй, один он из шкиперов знает так много того, что делается на реке. Он часто заходит в диспетчерскую к Полине Михайловне, и все, что узнает она по рации и по телефонам, навсегда остается в его лысой голове. Это вошло у него уже в привычку. И не случайно: каждую зиму его ставят караванным — старшим по зимующему в затоне каравану судов. Отсюда и потребность все знать, всеми командовать и одновременно быть со всеми в дружбе. Пожалуй, зимой-то и есть его главная «навигация». А летом он вроде бы как в отпуске — отдыхает на своей брандвахте.
Жена его Катерина каждое лето тоже при нем. Хоть зимой, хоть летом она редко ввязывается в дела мужа, разве что постыдит его за нахрапистость, за привычку соваться в любое дело. Но ругает любовно, как бы извиняясь за мужа перед людьми, потому как Евсеич забывается, что он шкипер, и по привычке продолжает командовать и летом. Выйдя от диспетчера, он, бывает, сам начинает давать разнарядку капитанам: