Совершив этот свой «рейс», Евсеич скрывался в караванке и дня два на суда не заглядывал, полагаясь бог весть на что. А выдержав время, шел по затону уже с дружеской и чуть виноватой улыбкой, приговаривая:
— Ну как, архаровцы, замучились? Давай, давай, весной сдавать мне будешь. Вон солнышко уж на лето повернуло. Скоро зажурчит… — и уходил в мастерские. Проглядывал там ремонтные ведомости, разговаривал с мастерами, нормировщиками. Возвращался в караванку и опять о чем-то задумывался. А о чем, если не о работе: с ремонтом, как и всегда, опаздывали. А Евсеич этого не выносил.
Проходило какое-то время, и душевная пружина внутри Евсеича опять сжималась до предела: он все больше походил на паровой котел под большим давлением, у которого прикипел спускной клапан. Держался Евсеич, терпел. И чем дольше терпел, тем опаснее становился. Рано-поздно терпение его лопалось, и вновь летел он по каравану — шуба нараспашку, и вновь утроенный шквал его ругательств катился по головам правых и виноватых.
Сколько раз обсуждали его на собраниях и планерках, совестили, внушали. Вызывали и к высокому начальству, говорили и по-хорошему и по-плохому. Евсеич только угрюмо басил в пол:
— Сымайте тогда, не умею я по-другому. Образования у меня мало, ставьте с дипломом.
И ставили.
И хирело дело. Опять восстанавливали Евсеича.
И опять от самой караванки:
— В тыщу мать!.. Лодыри царя небесного!.. Я вас научу… — И пошло.
Затонский мастер по ремонту деревянных судов — человек интеллигентный, кроткий, не умеющий прикрикнуть на ремонтников в деле, — радовался больше всех. Сидя за своим столом, он посылал Евсеича в «узкое место» и, когда тот уходил, смеялся довольный:
— Дипломат на переговоры вышел — сейчас дело будет! Представитель компании Ллойда.
Понимал ли что Евсеич в судоремонте? О да. И прежде всего — в судах деревянных. Он знал название любой балки и стойки в наборе корпуса. Знал, как выпиливать, заменять тот или иной элемент, как крепить, конопатить, смолить, красить… Разбирался и в машинной части судов. Однажды как-то рассказал мне, что в молодости, еще до войны, окончил он училище в Горьком по «нижней» команде, плавал на больших волжских пароходах масленщиком, машинистом… Так что дело для него было неновое. Разумеется, инженерных тонкостей он не знал и многого не понимал. Но виду не показывал. Имея хорошую память и цепкий практический ум, Евсеич до мелочей запоминал ту или иную недоделку на судне и, пригрозив ремонтникам, шел к своему мастеру. Тот проверял данные Евсеича по теории, выписывал конечный результат. И если обманули Евсеича на катере, он, вернувшись, разговаривал уже иначе — с инженерными терминами и даже с формулами. У судомехаников глаза расширялись, а Евсеич доставал из-за пазухи свою «ученую записку», тыкал в нее толстым пальцем, внушал:
— Вот, чтоб все по теории было! Ясно? Двадцатый век — понимать надо. Приду, проверю… — и удалялся с достоинством.
Наступала весна, и вся власть в затоне опять переходила в руки Евсеича. Опять он в составе приемной комиссии, руководит спуском катеров на воду… И точно так же, как осенью, весь день — возле караванки, на ветру, щурится от яркого солнца и громогласно распоряжается. И опять мельтешат вокруг него мастера, капитаны, шкипера, трактористы…
Таким он и остался в моей памяти. Замер в озабоченности на своем возвышении и будто не затон обозревает, а целое государство, за которое лишь один он в ответе.
Прошло два года, как я рассчитался из сплавной: уехал в свой институт доучиваться на дневном отделении. Все время меня тянуло вернуться, хоть глазом глянуть, как они там живут без меня в затоне.
Выехал я осенью. Была та удивительная пора, когда пассажирский теплоход появляется из-за поворота как привидение. Накануне, в одну ночь, выпал снег; берега деревни, острова — все было белым-бело, звуки гасли, зверье и птицы притаились, выжидая: настоящая зима пришла или нет. Река лежала черная, тяжелая в этих помолодевших берегах. Теплоход, скользя по воде, сам казался снежным островом среди мрачного темного пространства. Он старательно греб и греб мимо притихших деревень один на всю реку.