Кокиль находится чуть выше Кологрива. В примечании «Лоцманской карты реки Унжи от селения Грушино до устья» сказано:
«Кокильская излучина является сложным для плавания участком. Судовой ход узкий, с малым радиусом закругления. На перекате Верхний Кокиль действует прижимное течение к левому берегу. При высоких уровнях воды суда и плоты затягивает на левобережную пойму. Проводку плотов необходимо производить с вспомогательным судном».
В Кологрив наш катер пришел вечером. Оба моих попутчика (Пакин Вениамин — диспетчер от Волжского объединенного речного пароходства и Александр Иванович Дьяконов — инженер из треста «Костромалесосплав») были озабочены предстоящей весновкой. Поселившись в угловой комнатке почти пустой деревянной гостиницы, мы снова ушли на берег: у каждого были свои дела.
Тих и уютен Кологрив, особенно на вечерней заре. Защищенный со всех сторон лесами, он и поныне будто додумывает свою древнюю думу. Вот уже почти пять веков стоит он одиноким стражем унженского верховья. Да, был он заложен здесь как крепость… Но теперь другие заботы. Лес и прежде всего лес заботит его нынче: вырастить, заготовить и, пожалуй, самое главное — сплавить. С каждой весной Кологрив преображается: его покидает вековая задумчивость, буйно разлившаяся река оглашается раздольным перекликом судовых гудков и сирен, вся жизнь городка сосредоточивается на берегу под столетними липами и тополями, мимо которых несколько суток кряду будут плыть плоты. В эту весну, как я узнал от попутчиков, с Унжи должно было уйти в плотах шестьсот тысяч кубометров древесины, то есть около ста тридцати плотов. Это много. Из Волги спешили в Унжу на помощь катерам тридцать сильных судов-плотоводов.
Уже вторые сутки я был на Унже, и вторые сутки было пасмурно, сеялся мелкий дождик. Но сегодня малиновый шар солнца садился в тихую, возле самых сосен, воду. Мы бежим туда на катере № 34 от Кологрива по малиновой глади реки, и шар этот половинится — на глазах улезает за дальний лес.
— Хороший капитан ведет воз! — вслух думает рулевой. — Терентьев, на Д-51…
Интересно посмотреть, как пройдет Кокиль Терентьев. Вспоминаю: плавает с женой — она матросом на катере — малых ребят оставили дома, в Мантурово пришел вторым и из Понги идет вторым. Первый плот уже провели. Говорят, что плохо: ушел вниз аварийным. Поэтому настроение у всех в Кологривской сплавконторе неважное.
Подъезжаем. Вот он Кокиль, Нижний и Верхний: река делает два крутых поворота. На листе лоцманской карты этот участок напоминает голубую жирную букву «S».
Плот уже входит в извилину реки, выгибается дугой, один из буксирных тросов виснет, тонет в воде, другой — как струна. Мы скорее подбегаем к хвосту плота, заделываемся за гуску и начинаем отрабатывать назад, потом к одному берегу, к другому… Всякий раз с учетом того, чтобы плот никакой своей частью не задел за яр и не сел на мель. Это и есть основная задача нашего катера Д-34 — того вспомогательного судна, о котором упомянуто в «Лоции». На помощь нам должен прийти еще один катер, но его пока нет, поэтому стараемся изо всех сил. Капитан нервничает, ругает Терентьева, дает ему гудки… Но поздно: «головка» плота упирается в яр, нас вместе с хвостом отбрасывает к другому берегу — «перехлестнули» плотом реку. Вода начинает бурлить, запруженная, она требует выхода, корежит, в «гармонь» сминает плот.
«Ну все!.. — говорит наш капитан. — Сейчас пучки понесет». Быстро сбрасываем свой конец, бежим отжимать от яра «головку»: Терентьев не осиливает, работает впустую… Каким чудом, и до сих пор не пойму, но «головка» подалась, Терентьев вышел на стрежень, и воз мало-помалу ожил, выпрямился, пошел снова. Правда, имел он уже помятый вид, позади плыли три оторвавшихся пучка. Наш капитан не перестает ругаться: «Неужели он не видит, ведь светло еще!.. И капитан-то опытный… Не пойму!..»
Миновав оба Кокиля, мы подходим к Терентьеву, чтобы забрать у него документы на плот и сдать их в Кологривскую сплавную контору. Он с женой стоит в полутемной рубке. Стараются быть спокойными, молча вглядываются в сумеречную даль реки. Но все равно чувствуется — настроение у обоих испорчено: впереди ночь, а вести искалеченный плот еще целых сто километров. Да и впереди кто-то мается на реке вот с таким же аварийным плотом.
Уснул я в носовом кубрике, не раздеваясь. Снились высокие, высокие сосны, вершины их освещены солнцем, и мне было так хорошо, тепло, тихо тут, и дышалось как-то уж очень легко, после грозы будто…