В два часа ночи будят: «Вставай, идет пятьдесят третий с плотом, к Кокилю подходит, тебе попутный». Со сна не могу сообразить, кто на нем, катер вроде знакомый. Д-53… Уже пристали, кричат… Скорее прыгаю на темную палубу. Темно и в рубке. Лица капитана не видно, он в серой с опущенными ушами шапке, голосу нет, сипит:
— Не закрывай дверь. Не надо…
— Что же ты в шапке? — спрашиваю его.
— А я с севера… — говорит он с подковыркой и выходит на борт, явно нервничая.
Один на всем катере — ни помощника капитана, ни матроса.
— Где остальные-то?
— Спят, — снова нехотя просипел он и опять вышел.
Я узнал его: Виноградов Венедикт. Когда-то мы работали с его братом Александром на плавкране, и Венедикт пришвартовывался к нам на ночь — помогал ремонтировать двигатель. Встречались и после. «Не узнает, видно, сейчас». Молчу и я: «Не буду пока признаваться. Интересно, узнает или нет?»
Плывем молча. Опять Кокиль надвигается навстречу, смутно выступает из ночи. Плотнее прижимаюсь к штурманскому столику, чтобы Виноградов свободно мог бегать из рубки на оба борта. Чувствую, что мешаю.
— Чего сипишь, простудился?
— Каждую весну глотку перехватывает…
— А помощник спит?
— Болеет, лежит вторые сутки… Рука пухнет.
Ухожу на палубу: темно, холодно. На хвосте у плота «висит» «тридцатьчетверка». Три огонька на плоту. Значит, два фонаря погасли или утонули вовсе. Куда-то плывем, не узнаю знакомых берегов. Сзади непрестанно «шарят» прожектором, и мы тоже. Чувствую по поведению капитана, что находимся в самом изгибе, на изломе… Он сбросил шапку, выключил все ходовые огни, бортовые даже, чтобы лучше видеть, и все время бегает: на борт — в рубку; на другой борт — к штурвалу… Выскочил, уперся одной ногой в кромку фальшборта и, придерживаясь за крышу рубки, крутит во все стороны головой… Вдруг сдернул с крыши длинный полосатый шест-наметку, кинулся с нею к носу, стал, широко замахиваясь, закидывать ее перед катером в черную воду. Хлопнул шестом о палубу — и снова в рубку. Только слышно, как шуршит, крутится все время штурвал…
Наконец с облегчением вздыхает, крепко отирает рукой лицо, долго держит пальцы на уставших веках.
— Что, прошли, что ли?..
— Вроде пронесло… Сейчас второй поворот проскочим… Ну, тут полегче… Да… экие это мученики на 34-м. Сколько нас за сутки-то пройдет! К каждому выходи…
Миновали Кологрив, теперь вокруг вовсе ни единого огонька. Река стала еще загадочнее, мрачнее. Только сзади маячат огоньки провожающего нас 34-го. Кругом по всему горизонту черным кольцом лес. Самая темнота — перелом ночи. Где-то впереди убегает в эту темноту река, куда-то загибает русло. Как он его видит? Высокий лес по обоим берегам, отражается будто в разлитой смоле. Впечатление такое, словно идем по вершинам елей.
Капитан что-то ищет прожектором, выключил, убежал на палубу. Вернулся — опять ищет… И вдруг совсем сбавил ход.
— Тьфу… мать, не видать!
— Что?
— Река кончилась — вот что! Заблудился! Куда дальше-то?.. Ни-че-го не понимаю…
Почти стоим на месте, приглушенно работает двигатель. И в этой непривычной тишине вырастает из ночи плот, напирает на нас, отжимает куда-то в черные кусты, на песок… Светим по сторонам — везде берег. Судовой ход будто кончился, возле ельника слоится белесая пелена.
— Ну… сейчас еще туман навалится — и все! Капитан есть, реки нет. Вот так! Пятнадцать лет плаваю, не бывало такого.
Работаем чуть-чуть, чтобы не задавило плотом. Все время шарим прожектором.
— А, вон он!.. Сво-лочь…
— Кто?
— Створ, вон на берегу, — прибавляет обороты. — Всю дорогу боялся этого места и все же уперся. Верх. Лужковский остров называется, им загородило… А идти вон на створ надо.
В луче прожектора далеко на черной шубе леса едва-бледнеет белый квадратик — так, с тающий кусочек сахару.
— Сказать кому — насмеются… — все еще дивится капитан на себя, и ко мне: — Спать будешь?
— Вот порассветет.
— Скоро уж, четвертый час. Все… проскочили. Теперь виднеть начнет.
— Ловко прошел, ведь в самую темень.
— Да, удачно. Как в игольное ушко… — говорит он, и я замечаю, что хрипота у него проходит и мне не надо переспрашивать теперь и думать после каждого его ответа.
— А что один? Хоть бы матроса разбудил.
— Зачем?.. Пусть отдыхает! Еще наработается, весна долгая…
Побледнело сразу, начавшийся было туман рассеялся, капитан достал высокий раскладной стул — вместо полотна натянуты ленты старого пожарного шланга, — сел. Голова его иногда валится на штурвал: вторую ночь без сна. Хочу спать и я, уйти бы, но вроде совестно. «Буду хоть разговором поддерживать…»