В затоне поселка Дорогиня первоклассные ремонтные мастерские, где двигатели проходят далее капитальный ремонт. Сколько стационарных лебедок работает на запанях, ускорителей для плывущего леса, новейших сплоточных машин с гидравлическим управлением!.. Рейд генеральной запани горит летними ночами, как большой город, — не одна тысяча людей работает здесь круглые сутки в разгар молевого сплава. И сутками до глубокой осени плывут и плывут от запани плоты.
А первый плот с Унжи уходит ранней весной. Сразу, лишь вскроется река.
Как памятно это время! Время моей работы механиком в дорогинском затоне. С каким нетерпением ждали мы все начала навигации! Поселок готовился к ней будто к празднику. Накануне в чисто прибранном клубе устраивали собрание: подводили итоги зимнего ремонта, говорили о предстоящей воде, винтах, перекатах… Вспоминали случаи из прошлых весновок, выступали старики, молодые… Однако вспоминай, не вспоминай — одинаковых весен не бывает.
Нынешняя весна началась тоже необычно: слишком рано.
К ледоходу я оказался в родном дорогинском затоне. Через два дня был уже вот в Кокиле, теперь плыл с Виноградовым вниз, а мне надо было в самые верховья, чтобы потом пройти с плотами по всей Унже. Раньше, когда я работал в низовой конторе, я видел в основном жизнь гензапани — в устье. И судил обо всем сплаве, конечно, со своей профессиональной точки зрения, как средней руки механик. Что делалось в верховьях, как, представлял смутно. Особенно — в давние времена. Да и кто знал, к примеру, что делали катера на весновке лет двадцать — двадцать пять назад, если уходили они одни, без диспетчера, без капитана-наставника. Где работали, у кого, сколько времени?.. Все это было покрыто дымкой речной романтики. Нынче я решил твердо: забраться в верховья, посмотреть все самому.
Я опять оглядываюсь назад, на огромные хлысты бруствера — и меня неудержимо тянет туда, где формируют плоты, где река сжата с обеих сторон вот такими лесами. «Какая там сейчас горячка! Окутываются дымом катера, прыгают по бревнам сплавщики, ревут, залезая гусеницами в мутную воду, трактора… Там не знают покоя ни днем, ни ночью — там делают плоты. Вот эти самые, которые с великим риском ведут капитаны через все перекаты, проносы, Кокили…»
Только к полудню показался первый встречный катер. Мы помахали возле своего борта белым флажком-отмашкой — встречный сбавил ход.
Я перешагнул леера, ступил на новую палубу — и так отправился в Вигу.
Шел уже четвертый день навигации — шестнадцатое апреля. На катере из пассажиров я был один. Лесные берега бесконечно менялись и все-таки были бесконечно однообразны… Плыть же мне предстояло еще долго: лишь к ночи мечтал я добраться до места.
Удивительно затягивает река, когда поднимаешься к ее истоку. Становишься как-то мягко-спокоен: непрестанное движение воды и лесов навстречу завораживает, заманивает вглубь. Всю дорогу только вода и лес. Иного мира давно уже с тобой нет, и память неохотно возвращается туда… Встретится изредка на берегу крохотный домик у самой воды. Пристанешь, зайдешь в него, а там по ослизлому замшелому желобу бежит ключ-вода. Наберешь ведра, прислушиваясь к воркованью ручейка, выйдешь, оглядишься кругом. Старик, как привидение, стоит над тобой, там, на самом верху горы. Старик-лесовик. У него борода широкая, сивая. И весь он какой-то приземистый, сизый — не нынешний. Глядит непонятно куда: на тебя ли, на леса ли за реку. О чем он думает, чем живет? Может, сын у него работает на сплаве или внуки… Крикнуть бы ему, спросить, но ведь не ответит. Наверняка нет: и так все понятно — вот река, сплав на реке. Значит, беги скорее туда, куда тебя направили люди, исполняй свой долг. А зачем пустословить, тут даже сама природа молчалива и сосредоточенна в своем извечном деле. Значит, и люди; значит, и ты будь таким.
Плывешь дальше.
Изредка шли нам навстречу плоты, буксируемые катерами.
— Это все из Понги ведут, — определял капитан.
— А из Виги? — интересовался я.
— Из Виги пока не видно. Вигский плот сразу узнаешь…
По чему «вигский плот сразу узнаешь» — это мне пока было не ясно. Узнал потом, на Виге.
Еще в Дорогине, когда караван выходил из затона, я решил вести дневник. Но сделал всего одну запись. Теперь у меня было время продолжить. Я спустился в кубрик, достал тетрадь, нашел ту первую запись:
«13-е апреля. Затон Дорогиня. Пасмурно, тяжело светает. Зябко. На берегу полно людей, все спешат: несут спасательные круги из малярки, двое волокут по песку винт, кто-то побежал домой… Из поселка все тянутся сгорбленные фигуры, несут на спинах тяжелые рюкзаки.