Возле причальной стенки, наверное, вся полсотня голубых катеров: нынче голубая краска. Двадцать катеров вчера вечером взяли полную кладку солярки и масла, сигнальные ракеты, запасные винты, погрузили троса и волокуши для плотов, продовольствие, питьевую воду… Сейчас им выходить. Ухожу с ними и я.
Возле караванки, маленькой бревенчатой будочки на песке, мерзнет, ожидая торжественного момента, школьный духовой оркестр.
Учительницы — тут же. Рядом с ними, на самом высоком месте, руководство транспортного участка: механики, мастера, технорук и с мегафоном на груди начальник участка Виталий Блохин.
Семь часов. Уже светло. Катера осторожно отходят от причальной стенки и, расталкивая льдины, выстраиваются по затону в кильватер. На головном судне диспетчер Галина Лапина, на замыкающем капитан-наставник Виктор Семенов. Наш катер второй за головным. Начинается последняя поверка. Блохин через мегафон запрашивает каждое судно… Он на память знает каждого капитана и матроса. И Унжу знает. Как капитан исходил ее всю лет 10 назад сам. Все перекаты, проносы, заводи — все помнит.
Пора… Ребятишки вразнобой, но с большим подъемом рванули «Варяга». Катера завыли, вода забурлила, и мы тронулись. С берега махали прощально, пока мы не обогнули речной мыс. Вывернувшись на стрежень, караван начал набирать настоящую скорость.
Подуло весенним холодом, загнало меня в кубрик. В кубрике еще не прибрано. Влажно, пахнет непросохшей краской и соляркой. Сапоги, фуфайки и форменный китель — все валяется в одной куче на диване. На другом диване стопа простыней и продукты в двух наволочках: хлеб, консервы, чай, папиросы. Все наполовину высыпалось из наволочки к валику дивана. Команда наверху: в рубке. Катер дрожит мелкой дрожью, иногда начинает тонко вызванивать печная дверка и так же неожиданно стихает.
Идем час. Встречного льда пока нет. Катера жмут на обгон, затонский порядок давно нарушился. Три катера, которые придут в Мантурово первыми, получают премию. Такова традиция. 150-километровый прогон — первое испытание катерам после зимнего ремонта, многое зависит и от умения капитана. У них, капитанов, свое на уме: кто первым придет в Мантурово, тот и плот первым поведет. А за весенние плоты платят хорошо.
10 утра. Проходим Доманское озеро. Серой громадой темнеет в голом дубняке длинный приземистый барак. Вспоминаю, лет 15 назад весновал здесь с бригадой Николая Морозкова, жил в этом бараке. За 12 дней сплотили девять плотов. Был здесь и в позапрошлом году вместе с мастером Максимовым. Сторож в бараке все тот же, крупный старик. При нас жаловался, ругался, что не дают ему лесу на баню. А баня нужна: они живут тут с женой круглый год. Каждой зимой он заготавливает по нескольку сотен шестов для сплавной конторы. Угощал нас бражкой, в дорогу дал щуку. Просил помочь выхлопотать лесу. Я не придал тогда значения его обиде, ворчливости, а все оказалось очень серьезно. После уж узнал я, что он старый сплавщик, сорок лет отработал в сплавной конторе, был главным инженером, но погубило образование (точнее — отсутствие его). Практик. Выйдя на пенсию, стал сторожить. Тогда и приехал на должность главного совсем молодой — после академии — инженер, к тому же заядлый рыбак.
Сначала они подружились со стариком. Молодой инженер часто приезжал к сторожу. Спрашивал по работе, рыбачили вместе. Рыбу старик ловил на удивление всегда удачно, и молодого постепенно начало заедать это. Пришло время — разругались по-настоящему. А когда старик попросил себе лесу на баню, тогда главный и решил показать ему свою силу. Но старик тоже не сдавался, бился за свою правду: писал, хлопотал… Главный же, как бы в шутку, пугал его рыбинспектором, обещал уволить из сторожей… В общем, сживал.
Этой зимой написал мне Максимов письмо, и я узнал, что сторож сошел с ума. Три дня, страшно матерясь, он искал свои рукавицы, перерыл все на чердаке, разобрал там по кирпичу боров, потом спустился в избу и стал ломать печь. Жена все поняла — побежала в деревню… «Увезли его в больницу, и он там умер», — заканчивал свое письмо Максимов».
Я оторвался от дневника, задумался: «Везде жизнь непроста… Но неужели вот здесь, где вся она проходит в этой неуютной, тяжелой работе, в борьбе с рекой, плотами, в постоянной спешке, неужели еще и здесь остается место для такой вот мелочной и жестокой мести?..» Тяжело мне как-то стало в подрагивающем пустом кубрике: будто и мы с Максимовым были виноваты в этой стариковой смерти. Живо представил я снова, как три дня назад шел наш караван мимо того барака. Пусто было на берегу, никто не стоял у крыльца, только сидела у воды черная собака, глядела нам вслед, и понял я, что сторож теперь уже другой и собака другая: у старика была пегая.