Беда нагрянула неожиданно. «Вода уходит!.. В верхах вода уходит!» — побежала по реке весть… И вот считают плоты, считают кубометры, суда все на перечет: не успеть!.. Переполох на реке. День и ночь, без остановок обгоняя друг друга, кинулись все пароходы и теплоходы вниз: тянули плоты, баржи, бежали порожнем…
Много судов по высокой весенней воде забирается в малые реки: завозят продовольствие, строительные материалы, топливо на целый год для заправочных станций, удобрения для колхозов, машины… Конечно, уходит вода не сразу, однако быстро, и уходит в первую очередь с верховий, как прибывала. День, второй — еще не верят, ждут сплавщики: может, дождь хлынет, или ветер подует низовый — нагонит воду, или пойдет вода «почечная» (зовут ее еще «почвенная», потому что вода эта — не снежница, а уже грунтовая от ключей и оттаивающих болот).
Однако все это пустяки. Уж коль мал оказался главный паводок — на дождях да на ветре лес не сплавишь.
К нам на Вигу эта беда пришла на третий день сплава — раньше всех. Плоты были еще недоделаны, а уж головки у них обсыхали, выгибались по берегу. Правда, с верхов Виги лес был отправлен весь, и катера продвигались с зачисткой. Девятнадцатого апреля эти катера миновали двенадцатый километр от устья, и все инженеры, мастера и рабочие вернулись оттуда в глухую полночь промокшие, заляпанные выше колен грязью — ставили верхнюю запань уже для летнего, молевого сплава.
На следующий день налетел, стал кружить над рекой вертолет. «Управляющий трестом осматривает реку…» — определили сплавщики. Часа через два зазвенел в конторе телефонный звонок: управляющий — уже из Кологрива — приказывал немедленно уводить плоты. В Вигу шли дополнительные катера нам на помощь.
Плоты доделывали лихорадочно. С реки вернулись опять все ночью. Девчонки уж закрыли столовую… Пришлось им вставать, открывать снова…
И только отужинали, движок смолк, стало глухо. Застигнутый темнотой врасплох, я неподвижно сидел на бревне, привыкая к ночи. Думал, сколько же вот такого никем не измеренного труда, здоровья и сил остается в лесах, на сплавных реках… И все это ради обыкновенного бревна, истинную цену которому, пожалуй, только и знают лесоводы, лесорубы да вот еще сплавщики. Куда только не пойдет этот вот лес! На унженском лесе работает Балахнинский бумкомбинат, пойдет этот лес в Москву (потому что есть Московская сплавная контора на Унже), пойдет по всей Волге от Рыбинска и до Астрахани… На всякие нужды: баланс, фанера, стройлес, палубник, телеграфный столб, судолес, рудничная и вагонная стойки, резонанс… Каждый год с Унжи уплывает по полтора-два миллиона кубометров такого леса — это половина всего, что дает ежегодно стране трест «Костромалесосплав»…
В ночной тиши думалось хорошо, и я незаметно в этих неспешных думах уплыл далеко от Виги. Вспомнилось мне студенчество и как в летние каникулы уходил я из Унжи с плотами, особенно — в самый дальний свой рейс до Казани. Почти две недели плыли мы тогда, живя в дощатом шалаше на плоту. Из Унжи попали в Волгу, прошли через городецкие шлюзы плотины, и еще много дней и ночей плыли вниз по Волге. Хранили каждое бревнышко, по нескольку раз в сутки проверяли все крепления плота, зажигали на ночь и снимали на день фонари, спали по очереди… И чем дальше мы спускались вниз, тем беспокойнее нам было: по ночам вокруг плота кружили моторные лодки, с них стреляли из ружья — пытались запугать или, наоборот, пристать незаметно, чтобы оторвать от плота несколько бревен и увести их на буксире за лодкой. Все было понятно: места уже пошли безлесные, а бревна нужны всем — кому на дом, кому на баню, а кому и на дачу. Две ночи не было отбоя нам от этих лодок, капитан до утра светил на плот прожектором, давал гудки, связывался по рации со встречными судами, и они тоже направляли ослепляющие пучки света на наш плот, на эти лодки.
Так мы добрались до Казани, плот сдали в субботу, но документы оформить не успели, и пришлось нам жить в своем шалаше до понедельника. Жить бы спокойно, ведь не плыли больше, но по плоту ходили какие-то незнакомые люди и, будто сами хозяева, не обращали на нас никакого внимания. И трудно было нам согласиться, поверить, что плот теперь уж действительно не наш — сдан потребителю, лесозаводу. По привычке мы все еще следили за ним. А ночью от плота отрезали и увели три пучка — кубометров пятьдесят отменной древесины. Напарник мой, старый сплавщик, был вне себя. Мы пошли к затонской охране, к главному инженеру, директору завода… Но высокое начальство выслушало нас с привычной усталостью, намекнув в конце: «Теперь не ваша забота, если уж сдали нам…»