А «глухари» клепают винты! Вот уже около десяти лет!
Один лишь Виноградов не заходит к ним подряд пятую навигацию, давая кое-кому повод для невеселых раздумий.
Анатолий разливает чай, и мне видно, что рука его, которой он держит, чайник, в запястье как-то нелепо изогнута.
— Что с рукой-то, не сломана?
— А и ноги-то обе.
— Где ж так?!
— Да где еще, кроме леса. На валке. В марте уж… дул ветер сильный, а все равно работали: план горел. Осину пилил — восемьдесят два сантиметра поперечник… Лес настоящий был, ели до полсотни метров встречались, не то, что здесь. Это разве лес? — указал он в иллюминатор. — Это мутовочник, кукольник… Как дунуло (не допилил я, скол дала) — на пять метров тридцать сантиметров назад стрельнула. А я отбежал всего на пять. Замеряли потом… Да и не так бежал, надо под сорок пять градусов всегда… Хорошо, на свой пень упала, а то бы — все! Костями оба сапога прорвало. Сначала-то и не чувствовал, лежал в сознании. Восемьдесят километров до лесопункта на тягаче везли, потом на машине. Как тряхнет — в глазах темнеет, теряю сознание-то… Выжил, потому что кровь хорошая. Да еще мороз был, замерзла кровь-то, не вся выбежала. У меня ведь девяносто девять гемоглобинов… «Предок», — назвал меня хирург-от. Ну и сердце, видно, хорошее. Я раньше бочки по сто шестьдесят килограммов на хребте таскал. Трое не сбарывали. Сила была большая… Три года отлежал, четыре наркоза делали — все не так срасталось, ломали. Четыре ребра вынимали на кости, для ног-то… Теперь на пять с половиной сантиметров ниже стал… Сначала-то не работал, пенсию давали. Ну, грибы, клюкву собирал… А теперь вот легкий труд. Матросом. А то разве бы я здесь работал… Пей еще?
— Не хочу, спасибо. К непогоде болят?
— Нет, болеть — не болят, а вот день набегаюсь по палубе, навожусь с буксирными тросами, да в резиновых-то… Ночью лягу — и гудят. Понимаешь, как телеграфные провода гудят. Чуешь?.. А вон и наши стоят, пришли…
Я взглянул в иллюминатор: Виноградов и механик Лучков стояли на берегу и с кем-то переговаривались, глядя на соседний катер. Мы с Лоскуниным поднялись в рубку.
— …Кончать это дело надо, — слышался голос Виноградова.
— А что? — спросили с катера.
— Да то. Сегодня спустился в машинное — вся слань горит!
— Так потушил ли?
— Да в глазах горит! — рассердился Виноградов. — Кажется!.. Доработался, значит.
— Ну что, сменщик сам поправился? — кивнув на Лучкова, спросил я у Виноградова, когда они оба поднялись на палубу.
— А куда денешься? Он видит, что я ровно тень хожу, а работать некому… Поправишься!
Лучков виновато улыбается, и оба они, прижимая к себе какие-то кульки, консервные банки и буханки белого хлеба, спускаются по трапу в кубрик.
— Пойдем завтракать! — кричат они мне снизу. — Сашкиного хлебца отведаем… Да сейчас плот брать будем.
Все плоты забуксировали в этот же день. Я узнал это уже в пути, потому что ушел с Виги со вторым плотом.
Так всего за пять суток и закончился вигский сплав.
Далеко уже была Вига, а я все вспоминал, как мы отходили.
У нас была длинная волокуша, подвешивал ее к плоту сам старший инженер Жуков. Первую, с которой мы хотели было идти, он забраковал: «Это разве волокуша? На такую цепь только кобеля привязывать!..» И распорядился подвесить другую. Да не только распорядился, а и заделывал ее с рабочими за подматочник сам. Инженер Михайлов бегал по бревнам с разогнутыми голенищами сапог, сновали мастера; нашли где-то и мне старенькие рукавицы… Всем миром отдавали и выбирали тросы, кричали и радовались, когда плот зашевелился, пополз с мокрой луговины. И пошел, потянулся воз из Виги в Унжу следом за катером, а тот задымил, забурлил во всю силу… У красной вехи стояли Михайлов и Жуков, махали нам, провожали, и мы им махали…