Пора, давно пора пересмотреть наше отношение к этому дереву! Ведь финны, к примеру, делают из осины лучшую в мире бумагу! А мы на это производство пускаем отборный хвойник. Да, осина — дерево быстропортящееся, особенно скоро у нее загнивает сердцевина. «В середку к ней хоть в тулупе полезай!» — еще и сейчас, бывает, услышишь от лесовиков. Да, с изъяном порода. И колется она плохо, и сохнет долго. Но есть у осины и свои преимущества: она неприхотлива к почве, быстро растет, сырая податлива к обработке (издавна из осины делали лодки-долбленки, изготовляли дранку для крыш…). Высохшее изделие из осины легко и крепко как кость. Не зря же из нее изготавливают приклады и колодки огнестрельного оружия. Она хорошо шлифуется, принимает лак и краску, поддается имитации под любое благородное дерево, Да мало ли что можно придумать при современной-то технике и химии! А осины по Унже…
— Вот если бы у нас был спрос на осину, — оживился Николай Арсеньевич, — мы бы всех завалили!
Оно и понятно: считай, уже целый век ведутся крупные лесозаготовки по Унже, а осину все обходят и обходят. А ведь она растет в два раза быстрее сосны и ели, в два раза быстрее созревает. Значит, в два раза быстрее и гибнет, если не рубить ее.
Несмотря на сильный подпор волжской воды (Горьковского водохранилища), мелеет Унжа. Особенно в верхнем и среднем течении. Из года в год ведутся дноуглубительные работы, выправляется, очищается от топляка русло… И из года в год молевой сплав сводит всю эту работу на нет!
Река засоряется все больше, совсем пропадает рыба. Раньше водилась стерлядь, жерех, судак… Сейчас о них и думать забыли.
Означает ли все это, что необходимо совсем прекратить молевой сплав? Да, означает.
— …Лет через пять-шесть молевого сплава на Унже вообще не будет, — говорит Николай Арсеньевич.
— За счет чего?..
— А-за счет грузового, весеннего.
— Но позволит ли вода, краткие сроки? — усомнился я. — Надо же многочисленный буксирный флот… В конце концов хватит ли на реке фарватера судам?
— Фарватера хватит, уберутся… А вот дополнительные ставежи, плотбища при этом потребуются. Уж сейчас делаем искусственные поймы, прокопы… Всем дальним потребителям плоты будем отправлять весной, а уж остатки все наши — пойдут на потребу приунженских предприятий. Конечно, будут новые трудности, всякие недоразумения… А куда от этого денешься?
Николай Арсеньевич встал, распахнул окно. Было по-летнему жарко. Даже от близкой реки не тянуло прохладой. Вода еще держалась, но плотов на ней уже не было видно. Вот-вот откроют запани, и лениво потянутся по реке одиночные бревна — начнется сплав молевой. Может, один из последних…
И стало мне почему-то жаль лишиться навсегда этой привычной картины, запаха сосновой коры, млеющей в теплой воде, гулкого звона прожаренных за лето бревен, протяжных криков пикетчиков в вечернем затишье… Ничего этого уже не будет. Тишина поселится на берегах, покой. От весны до весны. Река уйдет как бы в длительный отпуск. В свой первый трудовой.
Тихо было пока и в директорском кабинете. Телефоны непривычно молчали. Видимо, по всей реке наступила после весновки короткая передышка. Река прогревалась, отстаивалась от пены и мути, высвечивалась под ласковым солнцем. Не знаю, о чем думал Николай Арсеньевич, а мне вспомнилась моя первая весновка на Лухе, те величественные давние леса, вся та бойкая сплавная пора на Унже, когда лесные запасы казались тут нескончаемыми, а реки вечными в своей выносливой рабочей силе. Но как быстро летит время! Всего два десятилетия минуло с той поры, и вот уже отощали леса, уже требует человеческого внимания и поддержки река, уже по-иному надо вести на ней дело…
УТРО
Весна в затоне. Всюду радость, но как тревожно заботливо на душе: вторую неделю мы не знаем отдыха, целыми днями на берегу, заняты спешным ремонтом катеров, кранов, лебедок — готовим к навигации сплавной флот. С пяти утра и до полной темноты месим сапогами песок наполовину со снегом, таскаем тросы, доски, листы железа… Домой уходим при звездах. В затоне остаются только сварщики, заступившие на ночную смену. И так не долга весенняя ночь, а у нас почти у всех мастеров бессонница. Мне говорят, что с мастерами такое бывает каждой весной. Мало того, что нас истачивает работа, мы должны еще каждый день, как на суд, являться на летучки, собрания, где нас распекает начальник затона. Грузный, белесый, с тяжелым взглядом, он, кажется, совсем не знает усталости и уж вовсе не допускает мысли, что она может быть у нас. Он всегда и со всеми одинаков: строг, придирчив, каким-то чудом знает про каждый катер — что там сделано и что нет. Знает даже то, о чем не слыхал и не видел сам. Кажется, будто всю свою жизнь он ничем не интересовался кроме работы и ничего кроме нее не ведает.