— Не пошла еще? — кричал он, держа на отлете трубку.
— Нет!
И катер его, будто осердившись, начинал жестко выстукивать двигателем, убегая к другому неводу.
Напрасно вглядывался Егорушка с крыши жилонки в море. Первые два косячка, зашедшие в наш невод, были случайными одиночками. Шла третья неделя нашей неводной жизни. Восьмого июля с утра на море стоял плотный туман. Вшестером сели мы в шлюпку и погребли вдоль крыла (чтобы не заблудиться в тумане) к берегу. Как-то грустно нам было, стыдно самих себя, что сидим без рыбы. На берегу мы разожгли костер из плавника и ходили вокруг, разминая ноги. Море будто отдыхало под молочным покровом тумана. Было очень тихо. Плеснулась вода, и кто-то вынырнул возле самого крыла, шумно вздохнул. Мы замерли. И вот показалась недалеко в тумане небольшая черная голова, поплыла к нам вдоль крыла.
— Сивуч… — шепнул Попов. — Наверно, рыба появилась.
— Все крыло перепутает, прорвет.
— Тише ты, сюда плывет.
Сивуч шумно дохнул, показался из воды весь, долго, медленно переваливал свое жирное черное тело через трос крыла. Он был так тяжел и, видимо, стар, что показался мне величиной с корову… Еще раз вынырнул, уже вдали от крыла, оглянулся на нас и пропал.
Мы еще сидели некоторое время, не двигаясь, потом разбрелись по тундре, наискали дров и вернулись на жилонку как домой.
Затишье, пришедшее с туманом, оказалось прочным. Но не знали мы, что вместе с этой благостной тишиной обретаем мученье: в море объявились комары! Я и раньше слыхал, что, гонимые гнусом, уходят из тундры к морю олени, видел ездовых собак, у которых разъеденные мошкой глазницы сочились сукровицей… Теперь комары каким-то чудом разыскали в море нас. Осаждали они нас долго и яростно. Камчатский комар особенный — крупный, жестокий, смелый. В отличие от среднеевропейского, у него длинный хобот, которым он прожигает даже через поношенный ватник. Возможно, он ухитряется совать этот хобот в швы стеганки, не знаю…
Мы начисто лишились сна. Матерясь, ходили по кунгасу, как тени, и день и ночь. Жарило солнце, а мы, будто узбеки, не снимали ватников и сапог. Ночами комаров становилось еще больше. Перед сном мы гнали их всей командой из жилонки, закрывали наглухо дверь, занавешивали одеялом, затыкали все щели и дыры… После этого ложились. Блажен оказывался тот, кто засыпал сразу: часов до трех он мучился, но все же во сне…
В полночь я вылезал на палубу и один ходил по кунгасу, курил, чтобы хоть как-то отогнать комаров. Лунно и тихо было на море. Даже красота эта ночная казалась теперь ехидной, зловещей. Пока я мотался так, вылезал еще кто-нибудь, глядел на луну, за ним появлялся следующий… Мы садились поближе, чадили сообща, приходил еще кто-нибудь, и таким образом к рассвету почти все оказывались на палубе, а говорили по-прежнему тихо, хотя будить было некого.
Так продолжалось до тех пор, пока не приехал к нам бригадир Гнездов.
— Замучили? — спросил он.
— Спасу нет, заедают!
— Когда тяму в голове нет, пропадайте. Может, кто и пожалеет.
— А у вас нет?
— Комара?.. У нас кадило на корме не затухает… Пока живем. А у вас что, ведра худого нет? А рыба пойдет, что делать будете? Лодыри вы царя небесного!
Почти всем звеном мы плавали в шлюпке на берег, натаскали там целую корму гнилых чурбаков, коряг, разломали, подожгли все это в ведре и вздохнули в сладковатом дыму свободно.
Снова зажили: застучал «козел», смех на корме ожил… Сутками метался над палубой густой влажный дым, тесня обнаглевшее комариное племя. Теперь кто-нибудь из нас постоянно уплывал на берег, подолгу бродил там в пустынной тундре, выискивая гнилушки, сухие водоросли, кору… Всякий раз отъезжающему на берег кричали с кунгаса: «Смотри комаров не привози!»
Так тянулись дни за днями, мы обживались и постепенно как бы забывали уже, зачем мы тут. Бессмысленно тянулось это «мертвое время», и нелегко было держать себя в руках теперь. Егорушка, миновав всякие сомнения, с новой решимостью заявил «не пойдет!» и жил спустя рукава. Куда девалось его рвение к работе! После всякой безрыбной переборки он незаметно уходил в жилонку и ложился на нары. Находил в это время какое-нибудь пустячное дело и магаданец Митя. А жилонку надо было перетягивать обратно в другой конец невода, и, как на грех, почти всегда против волны, ветра. Встав по два-три человека на конец, мы измучивались на этой работе и, когда закрепляли кунгас за поплавки-бочки, начинали упрекать нерадивых. Так возникала пустяшная ссора, обиды, от которых некуда было спрятаться. Девяткин, зорко следя за нашей жизнью, спокойно говорил лодырю: «Поезжай-ка проверь крыло» или «Вот вы двое идите воду из трюма вычерпайте». И все понимали, откуда это исходит, и мысленно уважали Девяткина. Один Николай Попов был вечно занят: сращивал концы, напевая, чистил и смазывал свое ружье или точил нож и разделывал на балык рыбу. В отличие от Попова, Вася Кириченко труженик был молчаливый, но такой же обстоятельный и честный. Сплавав за дровами или вычистив крыло, он тут же переодевался, будто дома, во все чистое, ложился на нары и надолго погружался в чтение. Однажды он вернулся с берега чистым, выбритым, в свежем белье.