И вот я был в безопасности. Я шел по суровой, величественной земле, по этому дикому острову, словно бы кинутому в грозно ревущее море. Шел в первый и, верно, в последний раз в жизни и — был спокоен. Нет, даже равнодушно спокоен! Я не испытывал восторга первооткрывателя, не упивался тишиной, твердостью земли под ногами… Буднично созерцал дальние вершины сопок, будто бы вечно жил здесь. И тогда я удивился себе: «Так чего же мне опять не хватает? Что снова нужно, чтобы ценить жизнь так, как обещал я самому себе вчера ночью в яростно-беспощадном море? Обещал, лишь бы добраться до берега. И вот — будто бы и не было ничего. Неужели всегда в жизни надо что-то терять или чувствовать, что вот-вот потеряешь, чтобы трепетно любить и ценить то, что имеешь, в том числе и самую жизнь?..»
Долго я так размышлял, бредя берегом и ничего не желая. Очнулся, когда почувствовал в лицо ветер и увидел, что вокруг темнеет, Видимо, я был уже близко от моря и дуло оттуда. Но прибоя не слышалось. Одни легкие высокие травы раскачивались вокруг с сухим шелестом, их волнение, убегая вдаль, напоминало взмученное до дна море.
Возвращаться по своим следам мне не хотелось. Я решил подняться из низины на увал и идти дальше его кромкой. «Наверху светлее, — подумалось мне, — а когда стемнеет, то и костер оттуда заметнее».
Однако склон увала так густо зарос кедровым стлаником, что я не скоро продрался сквозь него, а когда поднялся — увидел, что наверху он еще гуще. «Кончится скоро», — успокоил я себя и стал продираться дальше. Неожиданно какой-то тайный овраг перерезал мне путь, едва пересек его — второй точно такой же. Никакого огня впереди не было, высокие заросли окружали меня. Я уже ругал себя, что не пошел опять вдоль речки: все равно надо было возвращаться к ней. Когда для этого я спустился с увала — оказался в низине, сырой и холодной, как погреб. Обойти ее мне не удалось, всюду была трясина, и я снова полез через кусты наверх. Исцарапанные руки дрожали, пальцы слипались от кедровой смолы, я часто дышал, но не останавливался, чтобы не оказаться в сплошной темноте.
Наконец выбрался, и только перевел дух, как из-под ног с грубым дурацким гаканьем вырвалась, будто взорвалась, белая куропатка. Я невольно попятился… «Гхак! Га-кха-а!..» — взлетали в других местах. В это самое время я как раз вспомнил о медведе, которого мы согнали днем, — что уходил он кедрачом именно в эту сторону. Какое-то время я стоял не шевелясь, напрягшись всем телом. Мне чудилось, что все живое в кедраче и по всей тундре затаилось и неотрывно следит за каждым моим движением. Теперь страшно было сделать даже шаг. Но я пересилил себя и сначала робко, а потом все быстрее и быстрее, будто челнок, стал прошивать кедрач в разных направлениях, ища чистину, чтобы оглядеться. Но кедрач окружал плотно. Тогда я стал подпрыгивать — не мелькнет ли огонек костра. Нет, всюду было сумрачно и загадочно дико. В конце концов я совсем потерялся, не понимал уже, в которой стороне море, а в которой костер, и не знал, куда идти. Стоял, зажатый со всех сторон кедрачом, и ругал себя, что не остался с механиками на сейнере, а потащился в тундру. «Зачем? Мало мне было шторма». Теперь я уже почти не верил в то, что ребята еще сидят у костра и ждут: увидел бы я огонь-то. «Значит, они затушили костер и ушли на сейнер, полагая, что я давно там. Так хоть бы стрельнули, что ли…» И только тут я вспомнил о своем ружье. Быстро сдернул его с плеча и поднял над головой. Ружье хлопнуло буднично, ничуть не нарушив безбрежного величия ночи. Даже куропатки не перестали переговариваться по кедрачу. Я слушал, поворачивал голову в разные стороны, но ответа не было.
Тогда я сел и положил ружье на колени.
Я представил этот остров на карте — будто камушек на поверхности моря к востоку от Камчатки — и себя на краю этой крошечной суши… Мне снова вспомнилось утро, как проснулся и почувствовал — не качает! Все недвижно тихо. Казалось, нет в мире ничего Лучше, чем эта недвижная тишина. Можно было вставать, но ребята еще лежали. Тогда я перевернул на другую сторону намокшую от борта подушку и снова уснул. Уснул с таким глубоким и мягким провалом, как спят, наверное, только дети на руках у своей матери. Вспомнив все это, я опять так неистово позавидовал ребятам, что остались на сейнере, и тем — у костра. Лишь один я был теперь как в ловушке, из которой не видел выхода. Впереди — долгая осенняя ночь. Я сидел, ждал чего-то и безотчетно думал: «Вот отдохну и пойду». И продолжал сидеть.
Сколько прошло времени, я не знаю. Но вот вроде бы какое-то слабое движение света померещилось мне. Я быстро глянул вверх — низкие тучи стремительно неслись над тундрой, растягиваясь и тая. Раньше их, кажется, не было, а может, я просто немного отдохнул и только теперь заметил их бег. Рвано расползаясь, тучи редели все больше, и вот прямо передо мной выявилась полная, по-осеннему ясная луна — такая близкая, родная, что у меня зашлось от радости сердце. Она была единственным предметом, почти существом, в ночи, с которым я был давно и хорошо знаком. Я сразу успокоился, встал и пошел ей навстречу… Где-то очень высоко летели гуси, я вслушался, уловил их удаляющийся гогот и понял, где север, а где юг. Шагов через десять неожиданно вышел на чистину и удивился, что стою на краю увала… Далеко внизу едва шевелится, задавленный темнотой, красноватый огонек костра. Не выпуская его из виду, я летел вниз, не замечая колючих лап, хлеставших меня.