— Не могу я завтра.
— Как? — воскликнула она, ошеломленная. — Как это «не можешь»?
— Вот так и не могу, — упрямо повторил Эдик. — Да и надо отдохнуть перед конкурсом. Но главное, я вообще не могу. — Он быстро пошел, будто Алена гналась за ним, в дверях остановился, торопливо сказал: — И чего еще репетировать? Все сделано. А у тебя сегодня случайно не получилось.
Алена так и осталась стоять посреди аудитории. Случайно не получилось? А если так же случайно не получится на конкурсе? Весь следующий день — канун конкурса — Алена изнывала в одиночестве, бездействии и мрачных предчувствиях. День был воскресный, институт закрыт, и репетировать отправились кто куда, благо погода выдалась ясная.
Глаша с утра ушла вместе с Женей Лопатиным к третьему своему партнеру, Олегу Амосову.
Алена как неприкаянная слонялась по пустому общежитию, кляня Эдика и себя за то, что связалась с ним, пробовала повторять роль, и «Тройку», и стихи, но ничего не получалось. Пошла побродить по улицам, потом села в какой-то автобус, взяла билет до конца и вышла у кладбища.
Пройдя несколько шагов среди крестов и памятников по прохладной сыроватой тропинке, она круто повернула назад: на душе и без того…
На обратном пути в автобусе рядом с ней сел молодой человек. Через несколько остановок осторожно спросил:
— Вы не здешняя?
— Это вас не касается! — вспыхнув, зло ответила она и сошла на первой же остановке.
Самая естественная мысль, что молодой человек не нашел более интересного повода для начала разговора, не пришла Алене в голову. Нет, она решила, что весь ее вид — простое, нефасонистое платьишко, грубые танкетки, а главное — никакая прическа обличают в ней периферийную жительницу.
Идя по незнакомой улице, Алена внимательно рассматривала молодых женщин и девушек. Попадались Просто одетые, как она сама, но таких некрасивых волос, никак не причесанных, незавитых, незаплетенных, не подвернутых валиками, не уложенных в сеточку, не подвязанных лентой, а только прихваченных возле ушей заколками, — таких прямых, как конский хвост, волос, беспорядочно стелющихся по плечам, не было ни у кого. Еще если б цвет какой-нибудь интересный: например, золотистый с рыжинкой, как у Агнии, или совсем светлый, как у Лили Нагорной, или черные, как у Зины… А то ведь даже и не определишь, что за цвет — ужасные волосы! Недаром Глаша все спрашивает: «Почему ты не попробуешь завиться или хотя бы подстричься пофасонистее?
И вдруг волосы представились Алене причиной всех ее невзгод, волнений и мучительной неуверенности. Хорошо Зине, когда у нее такая красота — черная коса короной на голове, и такие модные платья и туфли. Ну, ладно, платье и туфли купить не на что, но уж красиво причесаться-то не так дорого и стоит. Решено! Алена остановилась перед парикмахерской и стала рассматривать витрину с модными прическами. Какие прелестные головки с валиками, косами, локонами, пышными волнами надо лбом…
Из дверей выскочили две сияющие девушки с мудрено уложенными волосами, таких причесок не было даже на витрине. До сих пор Алене случалось только подстригать волосы в парикмахерской, да и то редко, мама сама управлялась с этим несложным делом.
Было трудно решиться войти в дверь парикмахерской. Но, еще раз оглядев свое отражение в витрине, Алена убедилась, что весь вид портит голова. Танкетки грубоватые, но это не очень-то заметно, платье, конечно, простенькое, но сидит неплохо, особенно теперь, когда она похудела. А уж волосы, прямо как у первоклассницы! Нет, она должна выглядеть не хуже других, чтобы стать смелой и уверенной.
Через полтора часа, пережив немало волнений, Алена вышла на улицу, гордо неся завитую не как-нибудь, а на шесть месяцев, великолепно причесанную голову.
Она не пошла в столовую, а купила по дороге булку и «Любительской» колбасы.
Глаши дома не было. Алену опять кольнула мысль, что все готовятся, а она из-за этого подлого Эдика потеряла драгоценный день.
Долго сидела она перед зеркалом, стараясь понять, что же случилось. Если смотреть только на прическу — ловко выложенные валики и пышные волны распущенных волос, — все казалось очень красиво. Но, вглядываясь в свое лицо, Алена не узнавала себя, чем-то не нравился ей этот новый облик, и привыкнуть к нему, понять, как же теперь надо себя вести, было невозможно. «И зачем согласилась на шестимесячную? — с тревогой думала она. — Сделать бы простую, сразу и размочить можно. А эта… Парикмахерша сказала: «Ни от дождя, ни от мытья не расчувствуется». Какой ужас — лицо совершенно чужое, и волосы жесткие, как пакля, какой ужас!» Сидя перед зеркалом, она, не ощущая вкуса, жевала кусок булки с колбасой. Хоть бы Глаша скорей вернулась!
Уже сильно смеркалось, когда в комнату влетела оживленная Глаша. Алена ждала ее с нетерпением, а тут вдруг сердце екнуло, как бывало в школе, когда спрашивали невыученный урок — то ли выплывешь, то ли нет.
— Это что у тебя? — настороженно спросила Глаша, сделала несколько шагов, разглядывая Алену, остановилась, рот ее приоткрылся, но вдруг она деланно улыбнулась, подскочила к Алене и, поворачивая ее в разные стороны, затараторила:
— Миленько. Очень миленько. Ну вот. Это перманент? Да? Право, миленько!
Алена, крепко взяв Глашу за плечи и заставляя смотреть себе в глаза, спросила в упор:
— Кошмарно? Да? Да?
— Ну, подожди! Что ты, в самом деле! Я говорю — миленько, — смущенно и сердито отбивалась Глаша. — Ну, подожди! — Вдруг она просияла и засыпала словами, не давая Алене опомниться. — Сейчас все переделаем! В перманенте я как-нибудь разбираюсь, у меня не первый год! Сейчас размочим и сделаем по-другому. Гебе, понимаешь, не идет закрытый лоб — лицо какое-то… — она надула щеки и закрыла рукой верхнюю часть лица, показывая, какое именно стало у Алены лицо. — И потом еще надставка — эти валики, и так рослая! Но ты не расстраивайся! Пойдем! Пойдем под кран!
Скоро Алена сидела с Глашей за чаем и, слушая ее болтовню, уплетала ту самую булку с колбасой, которая не лезла ей в горло два часа назад. Великолепные «валики» были размочены, расчесаны, уложены «крупными волнами», и туго затянутый платок сжимал многострадальную Аленину голову.
— Теперь у тебя вполне нормальная прическа. А раза два-три вымоешь голову, и волосы станут помягче, — говорила Глаша, довольная своей ролью спасительницы. — И насчет репетиций можешь не терзаться — мы всего один раз прошли сцену. Олег надумал в ЦПКиО. Ну, пошли, покатались на лодке, пообедали, посидели на пляже, выкупались, мороженого съели, устали как черти. Вот и все… А я бы очень хотела, чтобы Олег поступил, — вдруг сказала она и задумалась.
Конкурс начинался в десять часов. Глаша с Аленой почти не спали ночь и встали очень рано.
Алена со страхом развязала платок и взглянула на себя в зеркало. Волосы, по-прежнему разделенные посередине пробором и схваченные заколками возле ушей, лежали надо лбом не гладко, как прежде, а волнами, и сзади не висели, как конский хвост. Пожалуй, это было даже красиво. Однако удовлетворения Алена, не ощущала, казалось даже, что было бы куда спокойнее со старой прической.
— Только не расчесывай! Не расчесывай! — закричала вдруг Глаша, увидев гребенку в руке Алены, — У тебя ведь волосы невозможно густые — встанут дыбом, как грива у льва, кошмар! Ну-ка, что там передают по радио? Прибавь-ка громкости!
Шла передача о закончившемся конгрессе Международного союза студентов. Может быть, завтра и они станут членами этого союза — студентами, а может быть, и нет!
— Про нас это… или не про нас окажется? — шепотом спросила Алена и зажала лицо в ладони.
— Очень уж ты беспокойная сегодня, — Глаша нахмурила светлые бровки.
В начале десятого девушки уже не могли усидеть в общежитии. Вышли на улицу, быстро поднялись на второй этаж и заглянули в приготовленную для экзамена аудиторию.
Аккуратно убранная, со свежевымытым полом сцена, где последний раз так неудачно прошла репетиция, посредине зала длинный — от стены до стены — стол, покрытый красным сукном, на нем большие букеты георгинов в широких фарфоровых вазах, позади стола ряды чинно выстроенных стульев — все это показалось Алене необыкновенно торжественным. А главное — грозным. Ей отчетливо представилось, как завтра в списке принятых не окажется ее фамилии. И она с такой силой представила этот воображаемый удар, как будто она в самом деле ощутила его. И все вокруг, чем она так восхищалась и к чему уже привыкла, все сразу стало чужим, недоступным, враждебным. Ох, бежать! Бежать от этих белых стен, мрамора, зеркал, скульптур, бежать! Как могла она думать, надеяться, мечтать! Ведь все поступавшие девушки лучше, талантливее, красивее ее! Особенно Агния, Лиля и… Зина! И ничто уж тут не поможет, ни самое прекрасное платье, ни прическа! Ах, дурацкая прическа — не знаешь, как держать голову, как себя вести. Впрочем, теперь уже все равно. Возвращаться домой — к матери, к отчиму? Чтоб все узнали о ее провале? Митрофан Николаевич тоже? Нет. Только в свой настоящий, родной Крым. Алена ухватилась за эту мысль как за спасение. Поступит там работать в типографию, а дальше видно будет. Главное — увидеть родные места, густо-синее небо, окунуться в Черное море, отогреться под горячим солнцем!