Глаша глубоко вздохнула и, старательно выговаривая каждую букву, прочитала: «Театр — это отныне ваша жизнь, целиком посвященная одной цели, — созданию прекрасных произведений искусства, облагораживающих, возвышающих душу человека, воспитывающих в нем высокие идеалы свободы, справедливости, любви к своему народу, к своей Родине».
Как бы давая разобраться в этих словах, Соколова спросила:
— Какие спектакли кажутся вам прекрасными?
— Где идея правильная, — ответили вместе Глаша, Огнев и Женя.
— Когда артисты хорошие! — будто обидевшись за артистов, воскликнула Агния.
— И пьеса чтоб интересная… И постановка… — нерешительно добавил Олег.
— Все правильно, — подтвердила Анна Григорьевна. — А все-таки чем именно силен театр? Чем больше запоминается, о чем думается после хорошего спектакля или кинокартины?
— Об артистах… — сказала Алена тихо, боясь, что говорит не то, неумно.
— Ну да, об артистах! — подхватила Агния.
— А все ли актеры запоминаются? Волнуют? Заставляют верить в то, что играют? Ведь не все играют одинаково, правда?
— Те, что хорошо играют, нравятся… — скорее спросила, чем ответила Глаша.
— Те, что сильно играют! — потрясая в воздухе стиснутым кулаком, объяснил Женя.
— А что значит «хорошо», «сильно»? Как это «хорошо»?
— Как в жизни, — Агния смотрела на Соколову, широко раскрыв тревожно-сосредоточенные глаза.
— Когда по всей правде, — убежденно ответил Саша.
— Ну да: как в жизни, по всей правде! — вдруг вспомнив все свои мечты, воскликнула Алена.
— Все так думают?
— Конечно, реалистическая игра наиболее убеждает, — снисходительно подтвердил Джек.
— Хорошо. Итак, будем учиться играть по правде. Будем учиться быть на сцене свободными, способными видеть, слышать, понимать, делать выводы, то есть нормальными, живыми людьми. Договорились? Только ведь это самое трудное. Вспомните, были вы похожи на живых людей на экзамене?
— Ох!
— Да нет!
— Что вы!
— Кошмар!
— Ужас какой-то!
Соколова рассмеялась и вдруг спросила:
— Кто может рассказать, как выглядит фасад института?
Сколько раз с тоской и надеждой смотрела Алена на этот дом, ставший теперь ее домом, — она ли не знала его! И, желая заслужить одобрение Анны Григорьевны, Алена первая вырвалась с ответом:
— Трехэтажный серый дом!
— С очень большими окнами! — точно делая открытие, добавил Женя.
— Зеркальными! — подхватила Агния.
И все заговорили наперебой:
— Над входом балкон.
— У входа доска.
— Черная с золотыми буквами.
— И написано: «Государственный театральный…» — Джек с видом взрослого человека, мило играющего с детьми, очень точно привел длинную надпись на доске.
— В заявлении писали, запомнили, — мимоходом заметила Соколова. — Еще что?
— Три ступеньки!
— Нет — две!
— Три!
— Четыре!
— Две!
— Три! — Алена заметила, что кричит громче всех, и рассердилась на себя.
— Не спорьте, — слегка зажимая уши, остановила Соколова. — Проверите. Дальше!
— Двери черные, со стеклами.
— Матовыми.
Казалось, институт описан достаточно подробно — только разрешить спорные вопросы и…
— А фасад гладкий, серый, без украшений и лепки? — чуть улыбаясь, расспрашивала Соколова.
— Ведь что-то есть… там, повыше… — начал Огнев и растерянно замолчал.
Алена изо всех сил старалась вспомнить. Ей казалось, что верхние этажи какие-то светлые, а между ними то ли карнизы, а может быть, медальоны? Или вовсе ничего?
— Ну, значит, ничего? Никаких особенностей? — как бы подзадоривая, спрашивала Соколова и вдруг скомандовала: — А ну-ка быстро и тихо — главное, тихо! — подите на улицу, посмотрите, чего не заметили, что напутали! Через пять минут, — она взглянула на часы, — все должны быть здесь.
Группа стремительно и тихо высыпала на улицу.
Алена так и замерла, оглядев фасад.
Начиная со второго этажа он был облицован желтыми блестящими кирпичиками, между окнами шли лепные украшения, оказалось, что окна неодинаковые и крыша необычная — с балюстрадой по всему краю, а на балконе фонарь, над фонарем вышка, и перед ней «непонятная сосуля вроде креста», как сказала Глаша. И еще было множество мелочей, не замеченных никем.
Возвратились в аудиторию смущенные, и на этот раз описание фасада шло менее бойко и весело, но зато полнее и точнее.
Подробнее и увереннее других говорили Агния, Саша и сама Алена. Ей так хотелось, чтобы Анна Григорьевна заметила это.
— Ну вот, в одном уже убедились, — с лукавой грустью, совершенно одинаково глядя на всех, сказала Соколова. — Внимание и наблюдательность у нас хромают — даже смотреть не умеем. Теперь давайте… — во взгляде ее постепенно нарастал интерес к тому, что она собиралась предложить, — давайте посидим тихо и послушаем… Одну минуту послушаем и запомним все, что услышим.
Застыли, боясь пошевельнуться, чтобы не скрипнул стул, не зашуршала одежда. Как странно и интересно оказалось в этой внезапной напряженной тишине прислушаться к звукам, доносившимся в аудиторию извне. Но выяснилось, что слушать тоже надо учиться. Глаша не заметила дальнего гудка машины. Джек — крика мальчика на улице, Олег не услышал шагов за дверью аудитории, Женя пропустил негромкий женский смех под окном, Алена и Агния запутались в порядке, и возник спор, что после чего звучало. Впереди явно был Саша — он поправлял неточности в определении самих звуков и их последовательности, а потом еще заставил послушать то, чего никто из группы не заметил: откуда-то из подвала долетел очень слабый звук вроде жужжания, с ритмичным усилением и почти полным затуханием, как будто пилили или точили что-то. Взгляд Соколовой несколько задержался на Огневе. «Самый способный», — ревниво подумала Алена.
— Хотите еще один опыт? — предложила Анна Григорьевна.
— Да! Конечно! Хотим! Хотим!
Алена опять закричала громче всех, и — о радость! — Соколова наконец-то посмотрела на нее.
— Выдвиньтесь немного, чтобы товарищи остались позади, чтоб вы их не видели.
В восторге от того, что выбор пал на нее, и замирая от желания заслужить одобрение, Алена быстро встала, точным движением выставила на полметра вперед свой стул и села — вся внимание.
— Какое платье на Петровой?
Алена окаменела. У Глаши всего-то было три платья: васильковое крепдешиновое, коричневое школьное и пестренькое — серое с оранжевым… Какое же на ней сегодня? Ведь только что они сидели рядом!
Какое же на ней сегодня? Молчать дольше было нельзя, она сказала наугад:
— Пестрое.
Дружный смех позади был ответом.
— Напрасно веселитесь. — Соколова с улыбкой предостерегающе погрозила пальцем полукругу. — С каждым из вас было бы то же самое. Что у Петровой на ногах? — опять обратилась она к Алене.
Босоножки у Глаши были одни.
— Коричневые, — расписывала Алена, радуясь удаче, — такие… в дырочку и ремешок… Каблук средний. — Она даже показала, какой именно высоты каблук.
— Хорошо, — похвалила Соколова. — Какая застежка у них?
Алена опять вся напряглась.
— Не помню, — сказала она еле слышно.
Сзади прошелестели смешки и шепот.
Анна Григорьевна спокойно улыбалась, глядя своими «насквозь видящими» глазами.
— А кроме босоножек?
— Носки, — в этом Алена была уверена, но…
— Какого цвета носки? — будто прочитав Аленину мысль, спросила Соколова.
Какие Глаша надела сегодня носки? Вот беда! Белых у нее много, а бежевых и коричневых по одной паре, так что вернее…
— Белые!
Сзади опять дружно засмеялись. Какой ужас сидеть на виду и показывать свою бездарность!
— А глаза у Петровой?
— Голубые. — Было счастьем верно ответить не только на этот вопрос, а еще и подробно описать Глашины волосы и прическу.