— Ну, вот и поиграли, друзья мои, — весело сказала Соколова. — А как вы думаете, почему в первый раз Лопатин так по-нарочному нелогично и непонятно действовал? И почему сейчас все вышло куда ясней, проще, искренней?
— Вы научили, — ответил Володя, как показалось Алене, подхалимским тоном.
— Я ничему еще не успела научить, — холодно заметила Соколова. — Все дело в том, что первый раз он ничего не знал толком: куда, к кому, зачем пришел — все было вообще, приблизительно. А ведь наше поведение всегда зависит от условий, места и времени. Эта великая истина так же незыблема в искусстве, как и в жизни. Все должно быть в конкретном месте, в точное время и в более или менее известных условиях — как в жизни! Только тогда и можно играть свободно, по правде, искренне.
— А когда будем играть пьесы? — вдруг вырвалось у Глаши.
— Пьесы? — Соколова глянула на Галину Ивановну, и обе рассмеялись. — Вы слышали, чтоб учиться музыке начинали с симфонии? Нет, друг мой, сначала бесконечные упражнения, этюды — маленькие, потом побольше. А пьеса — это симфония. Ох, сколько нам еще работать до пьесы!.. Да еще и все ли дойдем до пьесы? То, что вас приняли в институт, еще вовсе не означает, что вы будете актерами. Это всего лишь значит, что у вас имеется такая возможность, а уж превратится ли она в действительность, зависит от вашей работы. Горький писал, что талант развивается из чувства любви к делу. Путь актера — это постоянный, напряженный, утомительный труд. Много горечи, неудач. Кто сумеет полюбить этот труд так сильно, что весь процесс работы и самое скучное в ней станет ему дорого, только тот станет настоящим деятелем советского театра. Кто хочет легкой, веселой жизни, тот напрасно пришел сюда. Работать, работать и работать! Это одна сторона. О другой поговорим завтра, потому что… — В то же мгновение длинный звонок донесся в аудиторию, — …урок наш окончен. До завтра, друзья мои.
Вечером было собрание курса. Выбрали профоргом Валерия Хорькова, старостой — Глашу, помощником старосты — Сережу Ольсена. Он был из другой группы, и Алена почти не знала его.
Потом комсомольцы остались выбирать комсорга, а Алена отправилась в общежитие.
Никогда после работы в типографии и вечерних занятий в школе не чувствовала она себя такой разбитой, как сейчас. А ведь восемь часов занятий шли не подряд, а с переменами, собрание длилось не больше получаса. Нет, она не просто устала, она была подавлена. Что работа артиста требует всей его жизни, Алена воспринимала скорее как некое образное выражение. Теперь это представление уступило место другому. Талант развивается из чувства любви к делу, постоянно напряженный, утомительный труд — работать, работать и работать!
Вот и сейчас не валяться на кровати, а выписать в тетрадку слова с буквами «г» и «в», подготовить этюд, или вспоминать все мелочи одежды Галины Ивановны, или дышать, или ходить с воображаемым стаканом воды на голове. Алена вскочила как ужаленная: то, что она все время безотчетно старалась задвинуть в темный угол сознания, будто укололо в самое сердце. Ведь только полная бездарность могла так оскандалиться, не ответить, какое на Глаше платье! За минуту до этого сидела с ней рядом, а на ритмике шла следом за ней по кругу и смотрела на ее крепкую загорелую шею в вырезе василькового платья! Вот тогда надо было вспомнить ритмику — тупица! Самое скучное должно стать дорого — выговаривание слов «груз, гавань, прогулка, гитара» должно стать дорого! Да о чем еще думать после такого чу́дного выступления. С силой взбив кулаком подушку, Алена уткнулась в нее лицом. Из коридора донеслись знакомые голоса, и она постаралась принять спокойную, не выражающую отчаяния позу.
Со смехом распахнув дверь, вошли Агния и Глаша.
— Ты что это возлежишь? — И, не дождавшись ответа, Глаша задала новый вопрос: — Тебе кто из наших мальчишек больше нравится?
— Никто!
— Здрасьте! А чего злишься?
— Дурацкий вопрос.
Глаша многозначительно свистнула и подмигнула Агнии.
— Ты, Аленка, дуреха! — Агния присела на край кровати, слегка оттеснила лежавшую Алену. — Ужасно неустойчивый товарищ. Молчи. Мы еще во время экзаменов заметили: чуть что не так, и ты сразу — у-ух! — при этом Агния, высоко подняв руки, стремительно бросила их вниз почти до полу, — впадаешь в полное самоуничтожение. Молчи! Мы с Глашей постановили: дуреха! Ведь Анна Григорьевна сказала, что так было бы с каждым из нас, и мы тоже на себе проверили.
— Не смей воображать, что ты хуже всех! — воскликнула Глаша.
— Да я вовсе…
— И еще не воображай, что если ты молчишь как мумия, так мы ничегошеньки не видим. У тебя слишком выразительная физиономия — все пропечатывается целиком и полностью! — Глаша, помахивая чайником, приказала: — А ну, слетай за кипяточком! Поужинаем — и спать. Выясняется, что высшее образование весьма утомляет.
Алена схватила чайник и выбежала из комнаты.
Только начала спускаться по лестнице и вдруг подумала: «Трудно, но можно выучиться правильно дышать, говорить, ходить со стаканом на голове… — Она постаралась идти плавно, будто стекая по лестнице. — Еще труднее, но все-таки можно научиться бороться с недостатками собственного характера, но ума и таланта если нет — так нет!»
Все говорят: «изображать чувство», «показывать чувство», а что это значит? Ведь главное у актера — чувство. И как от действия получится чувство? Хоть бы понять! Дура! Ни одной мысли толковой!
Алена увидела поднимавшегося навстречу ей Сашу Огнева — вот кто, похоже, талантливый и умный. Захотелось поговорить с ним… спросить, что он думает про чувство и действие? Только с чего начать? Они уже оказались на одном марше, в поднятом на нее взгляде темных глаз Алена уловила веселое внимание и поняла, что сейчас он сам заговорит с ней. Саша вдруг подался к перилам и загородил ей дорогу.
— Я хотел спросить…
Они стояли друг против друга — Саша был высок ростом, но и Алена не маленькая… Стоя двумя ступеньками ниже, он вынужден был смотреть чуть вверх. Может быть, от этого взгляд его показался Алене взволнованным.
— Я… вот что…
Он явно не знал, что сказать, — его смущение было приятно — Алена улыбнулась.
— …Да! Ты почему не комсомолка?
Зачем он об этом? Ну почему? Одна из самых тяжелых обид поднялась в Алениной душе. Но не могла же она сейчас, здесь вот, на лестнице, рассказать, как ждала, пока ей исполнится четырнадцать, как всю ночь не спала, беспрестанно ощупывая под подушкой книгу, в которую вложила заявление, как пришла в комитет комсомола, улучив минуту, когда там никого, кроме секретаря, не было… И как Гошка Тучкин, пробежав заявление, сделал такое лицо, будто его тошнит, и тягуче сказал: «С математикой не в ладах, а туда же» и, глядя под стол, брезгливо поджал губы.
Алена выхватила у него бумажку, выбежала вон. Попрекнуть какой-то математикой!
Она порвала заявление. И хотя скоро поняла, что нелепо из-за Гошки Тучкина обижаться на комсомол, но заявления больше не подавала.
— «Служенье муз не терпит суеты…» — Еще не докончив, поняла, что отвечает невпопад, и именно потому Алена вдруг вызывающе улыбнулась.
Мягкое внимание сменилось изумлением, потом глаза Саши вспыхнули, он посмотрел на нее снисходительно:
— «Поняла», называется! Манная каша у тебя в голове! — и, перемахнув через три ступеньки, полетел наверх.
Алена выдавила из себя неестественно громкий смех и, размахивая чайником, побежала вниз.
— Ну уж нет! Ну уж нет! — шептала она. Все недовольство собой, возросшее до крайности, обратилось теперь на Огнева. «Манная каша!» — самой себе можно говорить и более обидные слова, а тут… Ну уж нет! Она покажет ему «манную кашу»!..
Глава пятая. Поражения и победы
Бесталаннее себя на курсе Алена считала одного только Петю Алеева, смазливого, рослого, со звучным голосом парня, получившего прозвище «ожившего столба», — ни одного этюда не мог довести до конца, в коллективных упражнениях путался, мешал и злил всех невозмутимо-глупой улыбкой. Говорили, что его «отсеют» на зимней сессии. А разве знала Алена, что о ней говорят?