Каждый урок мастерства повергал ее в отчаяние. С ужасом думала она, что из шести девушек на курсе Строганова Елена — первый кандидат на отсев. И правда все работали лучше ее, Самой талантливой, несомненно, была Лиля Нагорная, хотя нередко и она делала этюды из рук вон плохо: сбивалась, останавливалась, смотрела пустыми, сонными глазами или ни с того ни с сего смеялась. Но когда она была собранна, ее этюды были лучше всех. И хотя Анна Григорьевна часто сердилась на Лилю, Алене казалось, что Нагорная — любимица Соколовой. Даже Зина Патокина добилась многого — уже не так сильно «хлопочет лицом» и «не выжимает чувства». И уж очень она хорошенькая и одета всегда так красиво!.. Все лучше ее — Алены. От этих мыслей, выходя на площадку, она деревенела, начинала бестолково метаться и делала все совершенно не так, как на самостоятельных занятиях.
— И чего трепыхаешься? — ругала ее Глаша. — Дергаешься, как Петрушка!
— Уж очень ты стеснительная, — успокаивала Алену Агния. — По-моему, тебе надо каждый урок выходить на площадку, привыкать. Ты еще развернешься. Честное слово! Попробуй каждый урок.
Но стоило Алене выйти на площадку, ее охватывал такой одуряющий страх, что она не могла избавиться от ощущения, будто ее, как грешника в аду, поджаривают на сковородке.
«Неужели совсем бездарная?» — спрашивала себя Алена. Но где-то в глубине души у нее жила уверенность, что она может работать не хуже других. Может, может, может! Только как избавиться от своей скованности? Она почти завидовала Джеку, хотя его самоуверенность была ей противна.
Алена жадно читала Станиславского, однако и у него не находила ответа; занималась «освобождением мышц», но думала, что не в этом ее беда, да к тому же ей казались скучными эти упражнения.
«И зачем я мучаюсь? — твердила она себе. — Бездарная, нескладная! Бросить все, убежать — ведь все равно выпрут».
Однажды Соколова заговорила о разнообразии и сложности причин, вызывающих то или иное поведение человека. Например, застенчивость может быть проявлением скромности, то есть нежелания выделяться, выказывать свои достоинства; а иногда, наоборот, неуемное честолюбие, жажда первенства приводят к чрезмерной боязни неудачи, и это сковывает человека.
Случайно или не случайно взгляд Анны Григорьевны скользнул по лицу Алены, та вспыхнула, будто ее уличили в чем-то постыдном. Неуемное честолюбие! Да, стать обязательно знаменитой артисткой, играть самые лучшие, главные роли, всем нравиться, покорять хотелось ей. Иногда верилось, что это будет, и тогда самое трудное казалось преодолимым. Но от первой неудачи все рушилось — даже во сне она видела страшные, позорные провалы. Как же научиться управлять своими чувствами? «Это большое искусство, и овладеть им нелегко, но без него нет и не будет настоящего артиста», — говорит Анна Григорьевна.
«Но ведь не из одних гениев и талантов состоит театр — нужны и средние актеры, — поучала себя Алена. — Надо только прилежно и честно работать». Но и эти рассуждения не помогали. Наоборот, в душу заползала серая скука, и тогда ничего на свете не хотелось. Алена была уверена, что Соколова может помочь ей, но нарочно не замечает ее беды.
— Работайте, работайте больше. Ищите подлинное, верное, делайте его привычным, — говорила ей Анна Григорьевна, как и всем, только особенно часто напоминала: — Следите, Лена, за непрерывностью действия, стройте непрерывный внутренний монолог. И не думайте о чувстве — оно придет.
Как ни старалась Алена, на занятиях ее внутренние монологи постоянно прерывались посторонними мыслями. Стоило что-нибудь чуть-чуть не так сделать, и она почти физически ощущала критикующие, насмешливые взгляды, представляла весьма нелестные для себя оценки товарищей, и все летело в тартарары.
Алена даже аппетит потеряла. Только и радовало — большие стенные зеркала отражали теперь девичью фигурку с такой удивительной талией, о какой Алена и мечтать не могла три месяца назад. Алена ловила на себе внимательные взгляды, с ней чаще стали заговаривать студенты других курсов, все настойчивее предлагали ей вместе делать этюды Джек, Сережа Ольсен, Коля Якушев и даже Валерий, которого Зина стерегла как собственность. Однажды Женя, поднимаясь с ней по лестнице общежития, сказал:
— Ты здорово переменилась!
— В чем? — спросила Алена небрежно.
Он хмуро отвернулся.
— Не знаю. В общем переменилась.
А на следующий день во время лекции Алена получила записку. Круглым Женькиным почерком старательно и мелко было выведено:
Алене стало так смешно, что она зажала рот, чтобы не прыснуть — «в вихре огненном закручен», «замучен». Это Женька-то, неповоротливый, толстый, румяный! Но признание в любви всегда приятно, а если впервые в жизни, тогда… Пусть оно невнятное, и стихи такие странные, и все-таки… Алене хотелось оглянуться на Женю, однако она еще не решила, как отнестись к стихам, и, снова пробежав их глазами, увидела, что в них и не говорится, будто «огненный вихрь» вызвала именно она. Может, Женька просто делится с ней переживаниями, как с хорошим товарищем? Алена решила держаться подчеркнуто дружески. Она написала: «Не особенно разбираюсь в стихах, но мне кажется, форма слабовата. А вообще ты, вероятно, можешь писать стихи. Советую показать их Джеку и Валерию — они лучше знают поэзию». Когда Алена оглянулась, Женька, багровый, смущенный, что-то просигнализировал ей — она не поняла, а через минуту получила новую записку: «Показывать никому не собираюсь — это тебе одной. А если плохо — порви». Алена записку оставила, а после лекции спросила:
— Тебе вернуть или пусть у меня остается?
Женя мрачно ответил: «Отдай», — и тут же демонстративно разорвал свое непринятое признание. Алена, будто недоумевая, пожала плечами, и больше этой темы они не касались. Но жить ей стало почему-то веселее. Алене даже доставляло удовольствие, что Женю начали поддразнивать за его «пристрастное отношение» к ней. А если она становилась холодной, неприветливой с ним и особенно ласковой с другими, Женя мрачнел, неотступно следил за ней, а на занятиях выдумывал нелепые трагические этюды. Стоило ей проявить внимание к нему, как он светлел, оживлялся и готов был на любое дурачество.
Как-то в минуту Алениного благорасположения они с Агнией втроем занимались уроками по актерскому мастерству, и, что бы ни начинали, Женя приводил к юмористической развязке, все выходило у него так смешно, что и рассердиться было невозможно.
— Аленка! Слушай! — прикладывая ладонь ко лбу, точно пораженная неожиданной находкой, сказала Агния. — Почему бы нам не сделать юмористический этюд? Почему одни драматические?
— Давай! — вдруг загорелась Алена. — Ведь и Анна Григорьевна советовала комедийное! Только уж такое, такое, чтоб… стены рухнули от смеха, — она закончила широким взмахом руки, будто повергая в прах все вокруг.
Сколько невероятных происшествий увидели в этот вечер стены аудитории!
Наконец решено было остановиться на одном эпизоде. Дело происходит в машине, сооруженной из большого куба и поставленных на него стульев — сидений. Две эксцентричные мисс охотятся за женихом. Наперебой стараются завладеть его вниманием. Кончалось их соперничество тем, что осаждаемый жених терял руль, машина опрокидывалась в кювет, и все трое, побитые, перепуганные, не понимая, на каком они свете, выползали из-под обломков машины.