Круто повернувшись, она освободилась от Лили, перебежала на другую сторону.
— Лена! Ленка! Что ты? Подожди!
Алена не оглянулась, свернула за угол, вскочила в первый остановившийся троллейбус.
Подойдя к дому, она обнаружила в авоське котлеты, хлеб и пирожные, купленные на общие с Лилей деньги. Как глупо! Что теперь с этим делать? Гнев прошел — долго сердиться Алена не умела, — стало неловко, досадно, что так грубо вела себя. Минут через пятнадцать вошла Лиля, стала извиняться, что-то объяснять.
— Ладно! — прервала ее Алена. — Раздевайся, а я пойду котлеты поджарю.
Обе старались не ссориться больше, говорили о посторонних вещах, и тут впервые завели речь о «Тихом Доне», о Григории Мелехове. Алена осуждала его «за безответственность в общественном и личном», за двойственность, безволие, эгоизм, но признавала, что его жалко, потому что много в нем и хорошего, обаяние есть. Лиля с ней соглашалась и вдруг неожиданно сказала:
— Сашка Огнев на него похож.
— Ты что! — Алена с удивлением заметила, что будто бы и обиделась за Огнева, она поспешила объяснить: — Мне, наоборот, он кажется принципиальным до тупости.
Лиля засмеялась.
— Он, конечно, принципиальный! Но про тупость — это ты пальцем в небо. Нет, он, знаешь, чем на Григория похож? Такой же добрый и бешеный.
— Он добрый? — с недоумением возразила Алена. — Ему бы прокурором быть!
Лиля замахала руками.
— Он только издали колючий… А между прочим, он про тебя тоже нелестно отзывается.
Алене отчаянно хотелось спросить, что же такое говорит про нее Огнев, но она лишь пренебрежительно пробурчала:
— Очень рада. И вовсе не желаю ему нравиться. — И принялась собирать посуду со стола.
Лиля, откинувшись на спинку стула, смотрела на нее критически:
— Говорит, у тебя на голове перманент, а в голове манная каша. Глупо, конечно.
Алена уронила вилку, нырнула за ней под стол и, поднявшись, краснея от злости, сказала раздельно и четко, как упражнение по технике речи, страстно желая, чтобы Лиля передала ее слова Огневу:
— Штампованный, стопроцентно правильный кретин из плохой пьесы.
Лиля расхохоталась:
— Ты совершенно не разбираешься в людях!
Алена постаралась не показать, что разговор задел ее, и когда Лиля предложила пойти к ней переночевать, охотно согласилась.
Лилины хозяйки ошеломили Алену своим властным гостеприимством.
Обе, мать и дочь, твердили, что очень рады ее приходу и что они, «как глубоко русские, не привыкли садиться за стол без гостей», приглашали приходить «запросто к обеду», расспрашивали Алену, кто ее родители, как она решилась стать актрисой, чувствует ли она в «душе талант», а в заключение мать — Полина Семеновна — сказала:
— Да, народ наш даровит. Оч-чень даровит! Ведь вот и в старое время в артисты шли по большей части не из интеллигенции.
Слова ее Алену задели.
Любезно извинившись, хозяйки вернулись к прерванным занятиям — «смотру весенне-летнего обмундирования», — как выразилась младшая, Ремира Петровна.
Из разговора Алена поняла, что муж Ремиры, капитан первого ранга, дома бывает редко, все больше в плавании, мать и дочь занимаются больше собою, увлечены театрами, концертами, вернисажами, вообще любят развлечения. И очень бы хотели ввести в приличное общество Лилечку. «Но девочка так много времени уделяет институтским занятиям!»
Когда Лиля, извинившись, ушла в ванную, Полина Семеновна торопливо рассказала Алене то, о чем сама Лиля не говорила никогда.
Во время войны, когда Лиле было лет девять, мать ее сошлась со своим помощником — мальчишкой-инженером. Отец узнал об этом и вскоре нашел себе машинистку при штабе фронта. После войны родители развелись, оформили новые браки, а Лилечку отправили к бабушке. Старушка умерла года четыре назад. Лилечку сначала взял к себе отец, но она не поладила с его женой. Последний год жила у матери. Там тоже вышла какая-то неприятность с отчимом.
Лилечку, безусловно, любят, она ни в чем не нуждается, одета, обута, и отец — теперь он генерал-майор — присылает ей денег, и мать также. Тем не менее… У матери двойняшки-мальчики от второго брака, и потом… Приятно ли иметь при себе взрослую дочь, когда муж молодой? Короче говоря, Лиленька и там и там лишняя.
— Сиротка! — скорбно приподняв тонкие, как нитка, брови, со вздохом произнесла Полина Семеновна. — Сиротка при живых-то родителях! А у нас она принята как родная! Вот и на каникулы осталась, никуда, представьте, не захотела ехать. Несчастный, глубоко травмированный ребенок! Столько пережить! Все эти семейные драмы, смерть бабушки — Лилечка, представьте, оказалась совсем одна с этими печальными хлопотами, отец прилетел в день похорон. А ведь ей тогда было четырнадцать! Это ужасно! Ужасно!
Полина Семеновна рассказывала историю Лили с удовольствием, говорила плачущим голосом, прикладывала платок к сухим глазам.
В ванной громко щелкнула задвижка, и Полина Семеновна торопливо зашептала:
— Только Лилечке ни слова — она девочка скрытная.
Действительно, Лиля всегда удивительно ловко уходила от вопросов, касающихся ее детства, семьи, ухитрялась ничего о себе не сказать. Алена знала только, что мать ее — инженер, а отец — военный.
Временами Алене казалось, что Лиля будто играет какую-то роль, что она не такая, какой старается быть. Иногда она вела себя как растерянная, обиженная девчонка, иногда ошеломляла своим житейским опытом и устоявшимся высокомерным отношением ко всем и всему.
— Невозможно так всех презирать! Ты что — не любишь никого? Тогда уж лучше утопиться! — как-то сгоряча сказала ей Алена.
Лиля сморщила нос и нарочито фыркнула:
— Зачем спешить? Это доступно каждому. А уж эти красивенькие слова: любишь, люблю, любовь… Их выдумал подлый человек.
Алена уже и рот раскрыла, хотела отрезать, что только подлый человек может так говорить, но глянула в Лилины глаза, и стало невыносимо жалко Лильку.
Когда Агния и Глаша вернулись после каникул, Алена рассказала им Лилькину историю. Глаша вдруг расплакалась.
— Кошмар какой-то! Девочки, мы должны ее перевоспитать.
Агния поморщилась.
— Что из тебя все лезут казенные слова? Просто мы должны ее… приручить. А там видно будет.
И вот тут-то Алена и предложила ей готовить диалог Аксиньи и Натальи из «Тихого Дона».
Для самостоятельной работы Соколова советовала брать отрывки не из пьес, а из прозы, где описано все: поведение, мысли, чувства персонажей, то есть точно даны предлагаемые обстоятельства, и, значит, не нужно их придумывать, нужно только внимательно прочитать.
Лиля была для Алены желанной партнершей, но тем не менее они сразу же начали ссориться, спорить.
— Прежде всего ты сама виновата: ведь знала, что Григорий любит меня, зачем шла-то за него? — строго глядя на Лилю, сказала Алена.
— Откуда? Мало ли что болтали на хуторе? Я думала, он так… Пока холостой — бесится. И что я понимала тогда — девчонка! — рассеянно возражала Лиля и вдруг спросила, будто подлавливая Алену: — А ты зачем позволила ему жениться, раз он любил тебя?
— Ну, как я могла?.. Ну, как? Подумай, о чем ты спрашиваешь! И поговорить-то с ним… — Алена собралась объяснить ситуацию, мешавшую удержать Григория от нелепой женитьбы, но Лиля сама уже поняла необоснованность вопроса.
— Хорошо! Поставим вопрос так: а зачем ты вышла за Степана, раз не любила его?
Алена даже руками всплеснула:
— Да что же такое ты говоришь?!.
И Глаша, занятая штопкой невоображаемой дырки на невоображаемом чулке, опередила ее:
— Разве могла Аксинья выбирать? Порченая девка! — наставительно сказала она. — Да и семейка у нее — вспомни: мать и брат убили отца — от таких зверей за первого попавшегося пойдешь.
— Я бы, может, и полюбила Степана, да ведь он тоже зверем оказался, — сказала Алена. Она взяла одну из четырех книг, лежавших на столе, нашла нужную страницу. — Вот: «В тот же день», то есть на другой день после свадьбы, — пояснила Алена, — «в амбаре Степан обдуманно и страшно избил молодую жену. Бил в живот, в груди, в спину: бил с таким расчетом, чтобы не видно было людям. С той поры он стал прихватывать на стороне, путался с гулящими жалмерками, уходил чуть не каждую ночь, замкнув Аксинью в амбаре или горенке». Если бы он по-человечески отнесся, я бы, наверно, полюбила его! — воскликнула она с горьким сожалением и замолчала, задумалась.