— Замолчи! — закричала Алена.
— Это же гнусность! — взвыл Олег.
— Как вы их только терпите! — простонал Женя.
Агния, заслонив собой побледневшую Глашу, с неожиданной силой сказала:
— Пошла вон!
— С удовольствием! — Лиля приветственно взмахнула рукой и уже у двери через плечо бросила: — Ханжи!
Но в расширившихся на мгновенье серых глазах мелькнули испуг, и обида, и недоумение.
Конечно, поступок был омерзительный, а по отношению к Глаше, которая не только любила родителей, но и гордилась ими, по отношению к Глаше это было особенно подло. И все-таки Алене стало жаль Лильку.
Она молча гладила по плечу разрыдавшуюся Глашу. Но когда Клара ушла и все единодушно решили, что «хватит цацкаться с Лилькой — пусть ищет своего «Рокфеллера», Алена возразила:
— К ней нельзя подходить с обычными мерками.
Глаша отшатнулась от Алены.
— Что за странный либерализм? — возмущенно спросил Олег.
— Подождите! — Агния тоже была, видимо, поражена. — Мы все время относились к ней… даже слишком снисходительно, но всему есть предел, Лена! Нельзя же позволять ей…
— Она будет плевать мне в самое сердце, а ты… ты друг мне или нет? — Глаша хотела еще что-то сказать, но слезы помешали.
— При чем здесь это? Я же не оправдываю…
— Ты ведешь какую-то соглашательскую линию! — перебил Олег.
— Но нельзя же отшвыривать Лильку! — перебила его Алена.
— Что значит — отшвыривать? — махая стиснутым кулаком, точно заколачивая гвозди, сказал Женя. — Хватит индивидуального шефства — пусть с ней возится институтская общественность.
— Какая общественность? При чем тут общественность? А мы кто? Я не оправдываю Лильку, но и вы не хотите понять…
— И не хочу понимать! И завтра не хочу завалить экзамен из-за этой… — Глаша всхлипнула, — аморальной личности! — Глотая слезы, решительно вытерла лицо. — Хватит!
Алена долго тогда не могла уснуть. Она не отличалась особенным мягкосердечием и даже часто подтрунивала над Агнией, которой всегда всех было жалко. Но случалось, что жалость, как болезнь, поражала Алену и неотвязно мучила, заставляя напряженно искать: чем, чем помочь? И эта вот острая жалость к Лиле не проходила. Не раз уже Алена заступалась за нее, оправдывала ее перед Глашей — но сегодняшнюю выходку даже обсуждать нельзя, до того отвратительна. И все-таки Алена чувствовала, что несчастье Лили, обманутой, обиженной самыми дорогими ей людьми — отцом и матерью, чем-то страшнее даже горя Вали Красавиной, у которой родители погибли во время войны. Память о них осталась у Вали светлой. А у Лили… Родные отец и мать довольны, что их дочь не с ними… На летние каникулы — отец купил ей путевку в санаторий, до этого на несколько дней она должна заехать к нему в Калининград, а после санатория, тоже дней на десять-двенадцать, — к матери. «Ее любят, заботятся, — любила говорить Полина Семеновна. — Лилечка ни в чем не нуждается». «А может быть, это как раз плохо, что ни в чем не нуждается?» — подумала вдруг Алена, вспоминая, как глупо Лиля транжирит деньги, не старается учиться, потому что стипендия ей не нужна, и вообще живет как-то… безответственно. «Да, — решила Алена, — вот бывает горе, хоть большое, а чистое… А у Лильки… Вот уж кому наплевали в сердце! Нет, — засыпая, сказала себе Алена, — надо ее вытаскивать».
Однако, несмотря на все усилия Алены, примирения Лили с «колхозом» не состоялось. Лиля заупрямилась, к зарубежной литературе не готовилась, на экзамен прийти побоялась, с помощью Клары добыла справку о болезни, и остался у нее «хвост» на осень.
Прочитав письмо, Алена почувствовала, что надо Лильке помогать. В первый момент стало жаль уезжать из дому на шесть дней раньше. Но чем дальше, тем больше она думала об отъезде, тем сильнее он ее манил. Представлялась скорая встреча с товарищами, педагогами, конечно, больше всех — с Соколовой… И еще одно обстоятельство приятно волновало. Во время сессии Алена как-то вечером забежала к Лиле. Квартира была полна гостей. Слышалась музыка, в открытую дверь в конце коридора Алена увидела танцующие пары.
— Раздевайся и оставайся! — Лиля старалась стащить с Алены пальто.
На Алене была старая юбчонка, перелицованная из материнской, и ситцевая блузка. А танцевать хотелось до смерти. И Алена поторопилась убежать.
Теперь у нее будет в чем пойти на любую вечеринку: Петр Степанович подарил ко дню рождения крепдешин на платье — красивого вишневого цвета. Вчера ходила на примерку — очень красиво получается.
Нетерпение охватило Алену, даже оставшиеся до отъезда дни стали казаться бесконечными, и тревожило одно: вдруг не удастся уговорить мать?
— Плохое написали в письме или хорошее? — спросил Леша после обеда, помогая Алене складывать белье в корзины, чтоб полоскать на речке.
— Как тебе сказать?.. — Алена посмотрела на его серьезное смуглое личико. — Это от Лили Нагорной. Я тебе говорила про нее, она очень просит приехать пораньше — не подготовиться ей самой к экзамену.
— Когда пораньше? — спросил Леша, и в его голосе Алена услышала тревогу.
— Видишь ли, — не отвечая прямо, начала она. — Лилька такая несчастная… — И стала рассказывать о Лиле, обо всем, что пришлось ей пережить в детстве, о ее одиночестве.
Леша слушал внимательно, но ничего не сказал. Тогда Алена поделилась с ним своими опасениями, что мать не отпустит ее. Мальчик опять промолчал. И только когда спускались к реке — Алена, с двумя тяжеленными корзинами на коромысле, а Леша с обычной базаркой в руке, — он сказал грустно, с недетской рассудительностью:
— Раз уж задумала ехать, с отцом поговори. Он сирот жалеет.
В это лето Алена впервые заметила, что Лешу тяготит ее отношение к Петру Степановичу, и подумала, что сейчас братишка опять станет стараться расположить ее к отчиму.
После смерти тети Любы Алена приняла Петра Степановича как родного. Осиротевших братишек Алена очень жалела — Степашке шел тогда третий год, а Леше всего десятый месяц — она помогала матери возиться с малышами, выхаживала хворенького Лешу и особенно привязалась к нему. Ее трогало, когда мальчики стали звать ее мать мамой. И вдруг однажды вечером мать подошла к Алене.
«Доча, — виноватым голосом начала она, — мы с Петром Степановичем расписались нынче».
Алена не ожидала такого предательства. Если кто-нибудь из знакомых женщин заикался о том, что «Наталья Петровна — женщина-де молодая еще и одной без мужа неладно», мать решительно обрывала все эти разговоры. И вот, ничего не сказав Алене, изменила памяти отца, вышла замуж… И за кого? А говорили, Петр Степанович без памяти любил тетю Любу!
Алёне опротивели все взрослые, в особенности же отчим. Она перестала называть его дядей Петей, а только Петром Степановичем и на «вы».
Но время сгладило обиду, однако прежнее доверие к матери не вернулось. К Петру Степановичу Алена постепенно стала относиться спокойнее, и только упрямство мешало ей снова примириться с ним — добрым, заботливым человеком.
…Солнце садилось в тучи, красные отсветы зари полосами ложились на серую воду. Отжав последнюю скатерть, Алена разогнула усталую спину и без восторга подумала, что предстоит еще с пудовыми корзинами подниматься в гору да проулком тащиться с полкилометра.
— Устала? — посочувствовал Лешка. — А ведь можно было и завтра выполоскать. Задорная ты слишком!
— Да? — поддразнивая, спросила Алена. — Завтра бы мама не дала.
— А ты двужильная. — И вдруг, подняв голову, посмотрел на пригорок позади Алены и весело крикнул: — Папа!
Петр Степанович спускался по тропинке.
— Разве можно, Лена, этакую тяжесть таскать! — строго сказал он. — Долго ли и надорваться!
В гору поднимались втроем. Петр Степанович с большими корзинами на коромысле, Леша с базарной корзинкой, последней плелась Алена с пустыми руками. Она думала, что братишка дело посоветовал — начать разговор о предстоящем отъезде с Петром Степановичем, с ним-то мать спорить не станет. Алена не придумала еще, как и начать — ее опередил Лешка.