С того дня, когда по просьбе Лили она вернулась с каникул и помогла ей сдать зарубежную литературу на четверку, Алена считала себя ответственной за Лилю. Приняв сторону Лили, она и отход от своего «колхоза» оправдывала тем, что Глаша с Лилькой в ссоре, да к тому же Глаша весьма скептически относилась и к Алениным методам воспитательного воздействия.
— Тебе просто самой нравится шлендать по вечеринкам, вращаться в этом «свете», «крутить стиль». А еще подводишь идеологический фундамент: перевоспитание! — однажды заявила она, глядя, как Алена наглаживает свое крепдешиновое платье.
Алена ответила язвительно:
— Ты, конечно, читала бы ей по утрам передовицы из газет, а перед сном — четвертую главу.
Глаша нарочито тяжко вздохнула и с подчеркнутой озабоченностью сказала Агнии:
— Вытащит ли она Лильку — не знаю, а уж сама-то увязнет в этом болоте.
Алена ядовито-нежным голосом успокоила Глашу:
— Как я могу утонуть, второй год закаляясь в окружении Глафиры Петровой?
— Ленка! — с испугом воскликнула Агния.
— Ну ее к черту! — взорвалась Глаша. — Может объединяться с Кларой — одного поля ягоды.
— Сама знаю, с кем объединяться! — тоже закричала взбешенная Аленка. — А из «колхоза» твоего уйду с превеликой радостью!
— Вы с ума сошли, девчонки. Да перестаньте же! — пыталась унять их Агния.
Они наговорили друг другу столько обидного, что остановиться было невозможно. Глаша, отсчитав треть денег из общей хозяйственной кассы, швырнула их Алене.
— На! Питайся чулочками да туфельками! Гений!
Глаша попала, как говорится, в яблочко: Алена действительно уже потратила все, что привезла из дому, на воротнички, шарфики, чулки, всякую мелочь и, заняв денег у Лили, заказала туфли, в которых чуть не отморозила ноги. Именно поэтому Алена и рассвирепела до крайности.
— Не твоя печаль! Не пропаду!
Так Алена стала «единоличницей». Агния не раз пыталась вернуть ее, уговаривала то одну, то другую из враждующих сторон, просила, даже плакала, но обе были упрямы — дипломатические отношения восстанавливались только для деловых вопросов.
Когда подошла зимняя сессия, Глаша повесила на стенку расписание занятий и сказала Алене:
— Ознакомься. Можешь примкнуть.
Алена прекрасно сознавала, что готовиться с «колхозом» надежнее, но не «примкнула». Во-первых, она была связана с Лилей, а главное — студенческая зимняя сессия совпала со школьными каникулами. Гартинский предложил Алене участвовать в его новогодних представлениях на елке в одном из Домов культуры, и она не могла отказаться. Заработок был нужен до крайности — она не только не рассчиталась с Лилей, но и еще задолжала, и упустить возможность заработать казалось безумием.
Елочное представление, или, как его называл Гартинский, «елки-палки», повторялось три раза в день и привязывало к Дому культуры с утра до вечера. Алена брала с собой учебники, конспекты, записи лекций, но заниматься урывками не удавалось. И роль-то ее была ерундовая, но Алена волновалась — это были ее первые встречи со зрителем. А зрители — школьники так непосредственно отзывались на представления, что Алена и в свободное между выходами время не могла оторваться от зала, смотрела из-за кулис на это шумно плескавшееся море. За кулисами стояла суета, с ней поминутно заговаривали, шутили актеры, участники представления, а Лиля, приезжая якобы для занятий, проводила все время с Гартинским.
Алена давно поняла, что Всеволод Германович Гартинский, подающий надежды молодой актер, очень нравится Лиле.
На первой вечеринке у Лилиных хозяев, увлеченная танцами Алена обрадовалась отличному партнеру, неутомимому, как и она сама, с удовольствием слушала его комплименты по поводу ее улыбки, музыкальности, остроумия, обаяния. Она не вдруг заметила, что за ними неотступно следит Лиля. И глаза ее странно прищурены, лицо бледно, напряжено, как у человека, преодолевающего боль. Только в конце вечера, увидев Лилю, танцующую с Гартинским, Алена догадалась, отчего была боль и отчего вдруг так похорошело, расцвело лицо подруги, и сразу же стала избегать Гартинского.
Алена, как определила Полина Семеновна, «пользовалась успехом» — всегда у нее находились партнеры для танцев, всегда было с кем подурачиться и поговорить, а Гартинский ей вовсе не нравился. За его изысканной вежливостью она угадывала душевную грубость и холодную жадность до удовольствий. Иногда она осторожно намекала Лиле:
— Весь он какой-то ненастоящий. Ни про кого-то не скажет добро.
Лиля только смеялась:
— Конечно, он подлец! Всякие разные добрые чувства нужны на сцене, а в жизни это — «не товар»!
«Не товар» было выражение Гартинского.
Алена совершенно не понимала Лилиного увлечения, но до сегодняшнего дня оно не вызывало у нее никаких опасений. Сейчас, вспоминая Лилино счастливое лицо в минувшую ночь, обстановку вечеринки и хищное выражение больших выпуклых светло-карих глаз Гартинского, Алена все сильнее ощущала тревогу. Лежать вот так, в бездействии, она больше не могла и, едва Глаша с Агнией ушли, решила вставать. Сначала прогуляться, чтобы голову проветрило, а потом к Лиле — заниматься.
Алена потянулась за халатиком, лежавшим на стуле. Встрепанная рыжая голова показалась из-за спинки Клариной кровати.
— Что? Муть на душе и общий кризис?
Алена, не отвечая, встала, завязала кушак халата — перед глазами все колыхалось.
— Ты нос-то не дери! — снисходительно заговорила Клара. — Думаешь, не понимаю! Советую пососать лимончик. Сразу — полное прояснение. — Она открыла тумбочку. — У меня завалялся лимончик.
— Отстань! — Больше всего Алену злил панибратски-интимный Кларин тон. — Отстань!
Клара добродушно засмеялась.
— Была бы честь предложена! — И она запела, как всегда фальшивя: — «Воля слаба моя, это судьба моя…»
Преодолевая головокружение, слабость, даже легкий озноб, Алена пошла умываться.
— Ты заболела, что ли? — спросила ее в коридоре третьекурсница Марина Журавлева, с которой дружил Миша Березов.
— Нет, ничего.
В умывальной, взглянув на себя в зеркало, Алена ужаснулась: лицо с голубым отливом, как пересиненное белье, а под глазами черные провалы. На руке, у запястья и повыше локтя, темнели два громадных синяка — метки Леонтия. Какое счастье, что сильная! Хорошо, что в передней горел свет…
Уже собираясь уходить из дому, она решила взять хоть какие-нибудь материалы по литературе, повторить с Лилей что успеет. Перебирая книги и тетради на общей этажерке, Алена увидела на обложке одной из тетрадок рукой Агнии написанный вопрос: «Что сказала Агеша?» Это было ласковое прозвище Анны Григорьевны, и между собой студенты очень часто называли ее так. Пониже, под вопросом Агнии (Алена узнала почерк Глаши), стояло: «Сказала, что Ленка ее не волнует, пусть даже набьет себе шишки. Все внимание надо бросить на Лилю».
Алену обожгла обида на Соколову — всегда все внимание — Нагорной, а она, Строганова, будто и не существует. А главное: «Пусть набьет шишки». Какие шишки? О чем это речь? Когда это написано? Может, в начале года, когда Алена, прослушав первый акт «Трех сестер», заявила, что ей не нравится роль Маши? Ну ладно! Сразу не поняла, ошиблась, но ведь работала же много и по-настоящему… Соколовой ее этюды нравились. Правда, в беседе после зачета она сказала, глядя на Алену с усмешкой: «Все как будто и правильно… Только не надо навязываться зрителю, демонстрировать себя. Даже если вы и очаровательны. Работа на четверочку, не выше». Алена оторопела. А Соколова потом еще ругала ее за голос, за плохое дыхание…
Алена обиделась и даже возмутилась: опять «педагогические штучки» — ведь и Лильке Соколова наговорила кислых слов. Ей, наверное, стало известно, как они с Лилей дважды опаздывали на самостоятельные репетиции и лекции пропускали, а Наталия Николаевна уже, конечно, нажаловалась насчет сценической речи. Однако то, что Соколова сказала не ей самой, а Глаше, это уже не воспитательный ход. Значит, это подлинное отношение. За что? Может, Глаша доложила Соколовой, что Строганова с Нагорной оторвались от курса? Так ведь не они же одни! Когда выяснилось, что особых перспектив для будущего собственного театра нет, большинство как-то остыло.