Может быть, это касается экзаменов? Ну и что же? Никаких «шишек» Алена себе не набьет! Два экзамена, хотя и без блеска, она сдала. Последний — русскую литературу — любит еще со школьных лет и лекции Виталия Николаевича Введенского отлично помнит. А повышенная стипендия ей не нужна, «елки-палки», слава богу, — заработок приличный!
Эх, только бы Лилька не провалила литературу! И хорошо бы Анны Григорьевны не было на экзамене! Почему-то другие руководители курсов не ходят на теоретические предметы, а она ни одного не пропустит. Нет, почему же все-таки Петровой предписано «обратить все внимание на Лилю», когда Алена дружит с ней и два экзамена Лилька пусть на тройки, но сдала. Алене не доверяют? И снова, вспомнив о минувшей ночи, о том, что, спасаясь от мерзавца Леонтия, она забыла о Лиле, Алена ощутила прилив острой тревоги и по странной логике чувств еще горше обиделась на Соколову и разозлилась на Глашу.
На улице было морозно. Солнце пряталось за мелкими облаками, рябью покрывавшими небо. От того, что она взглянула вверх, отчаянно закружилась голова. Алена оперлась рукой о стену и, немного оправившись от головокружения, медленно пошла, не думая, куда и зачем. Втягивая холодный, чуть пахнущий гарью воздух, она старалась дышать глубже, хотя от этого сильнее кружилась голова. На душе было муторно. А ведь только вчера, когда шли с Джеком на эту вечеринку, у нее было такое праздничное настроение!
Так что же, собственно, произошло? Разве она изменилась со вчерашнего дня? Ну, попала случайно в неподходящую компанию, подумаешь! А почему не ушла сразу? Да потому, что нечего трусить, надо набираться впечатлений для творчества… За эту мысль Алена уцепилась, как утопающий за соломинку. Алена вздохнула поглубже и храбро встретила взгляд обогнавшего ее молодого офицера. И, будто помогая стряхнуть дурное настроение, солнце прорвало облака и разбросало искры по снежным островкам, уцелевшим после утренней работы дворников. Нет, ничего страшного не произошло.
Алена свернула к набережной и сощурилась от сверкающей белизны снежного поля на реке. Мимо прошла коричневая «Победа», за рулем сидел человек в морской форме. А капитан Щукин, поди, думает о ней плохо. Сашка Огнев тоже не забудет ночной встречи на лестнице (почему-то все неприятности у нее с ним происходят на лестнице!), Соколова стала относиться как-то странно, не доверяет. А за что? И вдруг Алена точно услышала в шумном хоре голосов на вчерашней вечеринке свой, звучавший особенно раскованно. «Мы — люди искусства! — зачем-то кричала она. — Долой мещанство, ханжество!» При этом Леонтий с преувеличенным восхищением таращил на нее свои блестящие выпуклые глаза и больно сжимал ее колено. Зачем все это было? Зачем позволила обращаться с собой, как… Ой, до чего мерзко!
Алена прошлась взад и вперед по набережной. Ветер то дул в лицо, то подгонял в спину, забирался под пальто, стыли ноги в шерстяных носках. Она решила идти к Лиле — нет больше терпения ждать и беспокоиться. Чем ближе подходила она к дому Лили, тем сильнее становилась тревога. «Чего я боюсь? Не бандит же с большой дороги этот Гартинский, все-таки знакомый Ремиры Петровны», — пыталась убедить себя Алена.
На площадке перед знакомой дверью хотела дать себе отдышаться, но не выдержала, постучала в стенку Лилиной комнаты, выходившую на лестницу. С волнением прислушалась. К радости своей, Алена почти сразу же услышала шаги в передней, и дверь открылась.
— А, это ты? — весело, но немного разочарованно протянула Лиля. — Раздевайся. — Она сладко зевнула, на ходу скинула шелковый стеганый халатик и гибко юркнула под пуховое одеяло.
— А ты кого ждала? — Алена, успокоенная, с удовольствием плюхнулась на тахту, в ногах у Лили.
Лиля молчала, из-под одеяла видны были только лукаво сияющие глаза.
— Кого ждала? Говори!
Лиля помолчала еще несколько секунд и вдруг по-детски блаженно улыбнулась:
— Всеволода. Вот!
Алена ничего не спрашивала, только осторожно из-под опущенных ресниц глядела на подругу, стараясь рассмотреть в ней неожиданное, новое, притягивающее, и прислушивалась к противоречивым чувствам, захватившим ее самое.
Лиля всегда с уничтожающей иронией говорила о любви. Но ведь она же любит, любит Гартинского. Любит. Что-то похожее на зависть шевельнулось в душе Алены — хотелось любить самой. Только не Гартинского — нет! Совсем другого человека она ждала. Всегда ждала какой-то удивительной встречи, удивительного человека. В чем должна быть эта удивительность, Алена не знала, но иногда вдруг, встретив взгляд, чем-то выделяющийся, невольно настораживалась, а расставаясь с этим случайно пойманным в толпе взглядом, ощущала легкую грусть потери. Нередко на вечеринках, в минуту знакомства, человек казался ей значительным, привлекательным, и она пристально следила за выражением его лица, каждым словом, движением. Но, узнавая человека ближе, испытывала разочарование. Особенно, когда новый знакомый сам проявлял чрезмерный интерес к ней.
Первый раз на вечеринке у Шараповых Алена совершенно растерялась, почувствовала себя жалкой провинциалкой среди умных, прекрасно одетых гостей, спокойных, уверенных. Непринужденно коснувшись «до всего слегка», они говорили о Дрезденской галерее, о подписных изданиях, о новых фильмах, о новых модах, о Морисе Шевалье, о последних премьерах, о том, что Станиславский, «по мнению некоторых специалистов, принес гибель советскому театру». Тут же передавались сплетни из личной жизни известных людей, отпускались двусмысленные остроты. Алене участвовать в разговоре было страшно: что она могла сказать? А ведь ее представили гостям как будущую артистку. «Молодой талант!» — говорила Полина Семеновна. Значит, надо было как-то особенно держаться. И она старалась изо всех сил.
В танцах Алена чувствовала себя ничуть не хуже, нет — даже лучше других. Понемногу она осмелела, и ее суждения, подхваченные здесь, оказывались на «уровне». Она привыкла к тому, что во время танцев ей пожимали руки, обнимали, говорили, что талия у нее, как у Лолитты Торрес, а глаза как у Симоны Синьоре, что в ней виден талант. Это нравилось ей, придавало уверенность и пьянило сильнее, чем вино. Вот и бегала по вечеринкам, пропуская занятия.
Было весело. Только люди, которые говорили комплименты, пронзительно заглядывая при этом в глаза, не были ей интересны.
— Все-то тебе не нравится! А вот врежешься в какого-нибудь михряя! — посмеивалась над ней Лиля.
— Лучше михряй, чем твой раскрасавец! — отшучивалась Алена.
Чем дальше, тем больше недоброго, нечистого видела в Гартинском. А Лилька при всем своем скептицизме оказалась такой беззащитной.
Острая, щемящая жалость мешала Алене соображать. Как поступить? Ведь этот негодяй по три раза в день в финале елочного представления, когда они оказывались на сцене рядом, говорил: «Вы упорно снитесь мне, Лена», или: «Ни об одной женщине я не думал столько». А в последний день, в темном углу за кулисами, схватив ее за локти и зло уставясь своими выпуклыми, голыми глазами, он шепотом многозначительно произнес: «Все равно не уйдете от меня!» — и ушел, прежде чем она успела ответить. Рассказать об этом Лиле — жестоко, грубо, некрасиво. А не рассказать… тоже подло.
— Что ты смотришь на меня, будто проглотила иголку? — Лиля потянулась и закинула худенькие руки за голову. — Он принесет шампанское — отметить одно событие. — Она пыталась иронией прикрыть радость, смущение и торжество.
— Ты… выходишь за него? — спросила Алена.
— Кому нужны эти формальности? — все так же вызывающе смеялась Лиля.
«Она верит ему, — подумала Алена. — Ведь никому и ни во что не верит, а такому… поверила».
— Ты любишь его?
Лиля посмотрела в окно, медленно вытащила руки из-под головы и с деланной небрежностью сказала:
— Ровно на минуточку. И вообще, что значит «любишь»?