В аудитории горел полный свет.
Алена едва прикрыла за собой дверь — Агния оказалась уже возле нее, крепко взяла за локти и, точно стараясь заслонить от всех, шепотом спросила:
— Ну как? Что Лиля?
Сухая горечь связала рот, язык ее слушался.
И тотчас же Алена услышала мягкий и спокойный, будто ничего не произошло, голос Анны Григорьевны:
— Давайте-ка сегодня отступим от обычного порядка. Сядем поближе и поговорим по душам. И свет лишний потушите.
Глава одиннадцатая. «Будет препятствий много»
— Стоп! Исполняется гимн мастерской! — провозгласил Сережа — председатель оргтройки по проведению вечера. — Затем дается четверть часа свободы (для пищеварения), после чего продолжение программы.
Сережа взмахнул руками, и все запели гимн мастерской, сочиненный к этому дню Лопатиным, Огневым и Хорьковым.
Прозвучал последний припев:
Прогремели отодвигаемые стулья, и все неторопливо разбрелись по квартире Зинииых родителей. Всю новенькую рижскую мебель ребята вдвинули в спальню родителей, и гостям вполне хватило места в Зининой комнате и просторной столовой с разрисованными тарелочками и добротными натюрмортами на стенах.
В этот вечер отмечались сразу четыре знаменательные даты: Первое мая и День Победы, пятидесятилетие Анны Григорьевны и свадьба Миши Березова с третьекурсницей Мариной Журавлевой. Правда, Первое мая и пятидесятилетие уже прошли, а День Победы только наступал, зато свадьба была именно сегодня — в субботу. А когда же и праздновать, как не в канун выходного?
За ужином Алена сидела рядом с Валерием. Зина — хозяйка квартиры и член оргтройки — не могла держать его при себе, и он не без удовольствия пользовался своей «безнадзорностью». Поднявшись из-за стола, Алена посмотрела на Лилю, взгляды их встретились, и, как обычно, они сразу поняли друг друга — обнялись и подошли к маленькому дивану в углу комнаты. Но в эту минуту из-за Лили словно вынырнул Валерий и занял середину диванчика.
— Девушки, я с вами! Когда еще в жизни доведется посидеть между Ермоловой и Комиссаржевской!
Они со смехом, выжимая Валерия, уселись по обе стороны, но он высвободил руки, откинулся на спину и обнял девушек за плечи.
Зина, Сережа и Огнев убирали стол после ужина. Зина, разрумянившаяся, в воздушном жоржетовом платье, была сегодня особенно хороша. Она деловито собирала посуду, отдавала короткие распоряжения Сереже и Саше и лишь изредка, будто случайно, взглядывала в угол, где стоял диванчик.
«Дуреха ты, дуреха! — подумала Алена, уловив тревогу в ее будто бы равнодушном взгляде. — Ни Лиле, ни мне твой Валерий не нужен во веки веков».
Сережа сиял. На празднике собрались узким кружком — только свой курс и любимые педагоги. За такое ограничение он больше всех ратовал:
— Квартира не резиновая; если каждый пригласит по одному — все! Трамвай в часы «пик»! И вообще вечер должен быть домашним.
Сережа неожиданно для всех блеснул подлинным талантом в кулинарии. Его слоеный пирог и салат оливье признала первоклассными даже придирчивая Зина — шеф-повар всех вечеринок.
Сережа сиял. Сегодня никто не стоял на его дороге: за ужином он сидел с Агнией, танцевал с ней, сколько позволяли обязанности организатора.
На октябрьском вечере в институте на первый же вальс Агнию пригласил Арпад Дыган — венгр, студент режиссерского факультета. И до последнего танца этот славный парень не отходил от Агнии.
— До чего он забавно произносит: «Я тебья замьетил на прошлом году», — повторяла она, не подозревая, как выдают ее янтарные глаза. — Он, по-моему, талантлив. Описывает Будапешт как художник… Я там словно побывала.
Хорошо для Сережи, что вечер без приглашенных. О чем это он заспорил с Сашкой? А Огнева все дразнят либо женоненавистником, либо оставившим в Красноярске жену с шестью детьми. Он хохочет: «Двух жен и двенадцать потомков». Ой, дурные, хоть бы тарелки поставили! Вот бы заснять их с грязной посудой — того и гляди полетят тарелки…
— Что у вас, друзья мои? — раздался голос Анны Григорьевны, и оба, поставив посуду, подошли к дальнему концу стола, где сидели педагоги.
Алена не слышала, о чем шел разговор, чему там смеялись, она смотрела и вспоминала. С первой встречи, не рассуждая, потянулась к Соколовой. Потом поняла, что попала в руки мастера, и по-детски влюбилась. Все нравилось в ней: «Пусть лицо неправильное, даже некрасивое, но какая выразительность, только ей свойственная изменчивость каждой черточки — прекрасное лицо. Фигура чуть полноватая, но легкая, подвижная. А руки — они словно говорят, они даже умеют смеяться».
Однако не все так восторженно отдавали себя «рентгеновскому» взгляду. Было время, и Алене он стал скорее помехой, чем помощью, — слишком много видел этот взгляд. Случалось, Алена избегала попадаться на глаза Соколовой.
Соколову уважали все, но не все любили. О ней говорили: «властная». «Конечно, — мысленно подхватывала Алена, — хочет, чтобы все жили как ей нравится! Кто-то сказал: «Она холодновата», — правильно, где же ей понять человека с большим темпераментом. Кому-то не нравилась ее чрезмерная строгость — ну, ясно, ей нужны «идеальные герои» «без сучка без задоринки»!
После самоотчета, превращенного Соколовой в разговор по душам, Алена уже не сопротивлялась, она без оглядки, накрепко поверила ей.
Сережа и Саша отошли от Анны Григорьевны, мирно разговаривая. Она что-то рассказывала Виталию Николаевичу, они смеялись, а ее лицо казалось совсем молодым. Как это у Огнева написано?
Дураки говорят, что Агеша «холодновата». Хорошо написал Сашка:
И дальше — как это? —
Нет, Огнев-то, скажите пожалуйста, поэт! Такое стихотворение написал Анне Григорьевне! И гимн мастерской они здорово сочинили, и поздравление Маринке с Мишей, и записки остроумные у каждого прибора… Жене бедному — из Козьмы Пруткова: «Многие люди подобны колбасам: чем их начинят, то и носят в себе». А Сергею: «Кабы эта, кабы эта моя сужена была!» Лильке хорошо написали… Откуда это?
А уж ей-то, Алене, насочиняли, черти ядовитые!
Алена расхохоталась.
— Вечеринка удачная, верно? Здорово, так здорово придумано! Не представляла, что так получится… — Наклонясь через Валерия, она заглянула в лицо Лили: — Да, Лилечка, верно?
— Ага, — неопределенно ответила Лиля.
«Опять она о Гартинском! — У Алены одновременно поднялись злость и жалость. — До каких же пор? Ведь уж теперь-то Лильке ясно, что он подлец, как можно такого любить?» Алена сотни раз задавала этот вопрос себе, Агнии, Глаше и, не находя ответа, возмущалась все больше, даже самое сочетание слов «любить» и «подлеца» бесило ее.
— Чего ты злишься? — как-то оборвала ее Агния. — Точно мы виноваты.
— Виноваты! — зло утверждала Алена. — А я больше вас, но и вы… Не можем ей вколотить…