Не давая ни на секунду отвлечься, Анна Григорьевна подбрасывала неожиданные мысли, подсказывала новые и новые повороты действия, изменяла мизансцены, неотступно направляла их поиски. И все дальше уводила Алену от Лили. Алена почти физически ощущала, как держит, поворачивает, увлекает за собой Соколова. Седьмым или двадцатым, особым актерским чувством улавливала свои и чужие находки, понимала, что сцена строится.
Соколова кончила репетицию внезапно, напомнила, как обычно:
— Завтра в десять, — и быстро ушла, уже на ходу объясняя Мише ошибки в последней сцене.
— Агеша потрясает, — сказал Олег, глядя на закрывшуюся за ними дверь, хотел что-то сказать, но только широко взмахнул тонкими мальчишескими руками. — Просто потрясает!
Алена была не меньше его поражена. Этот день показался ей ненастоящим. Будто его до отказа набили, беспорядочно нашвыряв несовместимые события, враждебные друг другу чувства, мысли. Непомерно разбухнув, день этот вылетел из ряда других и утащил ее за собой. И вот ей бросили спасательный круг. Единственное, что давало сейчас право жить, пить, есть, дышать, побить и позволяло ощущать Лилю рядом с собой, — работа.
Они спустились по широкой белой лестнице молча. Работа кончилась, и говорить стало трудно. Алена хотела выйти с Олегом на улицу, но ее зазнобило от вечерней свежести, от усталости. Она пошла в гардеробную взять свою вязаную кофточку. В изогнутом коридорчике полуподвала было темно, но впереди брезжил свет — значит, тетя Лиза еще не ушла.
Алене показалось, что в гардеробной кто-то тяжело, прерывисто дышит, и тут же она услышала:
— Водички принесу, Анна Григорьевна, а? — спрашивала тетя Лиза. — Может, капли какие взять в общежитии?
Алена застыла.
— Не надо. Я сейчас, — ответил срывающийся, совсем незнакомый голос.
Алена хотела броситься туда, но что-то удерживало.
— Может, они бы денек-другой и без вас? — сказала тетя Лиза. — Самостоятельно бы?..
— Что вы, Лизавета Мартыновна… Им же труднее… — Голос дрожал и прерывался, Алена узнавала его. — Разве они справятся?
— Ну и оне бы денек отдохнули…
— Тогда их и ложкой не соберешь. А до просмотра чуть больше недели. Ребята совсем растерялись… На Лену… страшно смотреть… — Анна Григорьевна не договорила.
— Может, водички-то принесть? Холодненькой?
— Нет, нет, — тихо ответила Анна Григорьевна, вздохнула глубоко несколько раз и заговорила спокойнее: — «Спасибо, Лизавета Мартыновна. И простите, что вас растревожила. Не с кем поплакать мне — вы же знаете… И муж… и сын… Простите, не буду больше. Спасибо, друг вы мой золотой. Устала, будто камни ворочала. Если завтра утром не рассыплются мои ребятки, вечером оставлю одних репетировать. Внуки на даче брошены. Анюта звонила сегодня: «Не волнуйся, бабуля, у нас порядок: с хозяйкой полное взаимопонимание».
— Анюта уж большая, — с легким смехом заметила тетя Лиза, — и самостоятельная она у вас.
— А все-таки беспокойно.
— И Павлуша не озорник…
Неслышными шагами, лепясь по стене, Алена торопливо покинула коридорчик.
Наутро начинать сцену было почти так же трудно, как накануне вечером. И Анна Григорьевна не уехала к внукам ни на другой, ни на третий день…
— Ребятишечки, чай пить! — позвала Зина. — Пошли скорее чайку горяченького!
Посредине купе, как мост, перекинутый с одного сиденья на другое, стоял большой Глашин чемодан. Выкладывали на него свои продовольственные припасы. Не было только Маринки с Мишей.
— А семейная ячейка сепаратно? — спросила Алена.
— Прекрасная Елена, не будь идеалистом, — провозгласил Джек. — Потомки чеховской Наташи, к сожалению, произрастают и в наше время.
— К сожалению, и Соленые произрастают; — заметила Глаша, — без удобрений и без подкормки.
— Ну, подкормки-то хватает, — растерянно возразил Женя, следивший, как она аккуратно разворачивала плавленые сырки.
У Жени все получалось с каким-то неожиданным подтекстом, и все рассмеялись.
— Да нет! Да я же — про волны разных длиннот…
— Поняли, поняли!
— Подкармливайся-ка лучше сыром!
Чай пили долго. В тесноте Глаша облила Джека чаем, Женя по ошибке съел Зинин бутерброд, исчез Глашин сахар — оказалось, что на нем сидит Олег. Пожилая проводница то и дело останавливалась возле их купе, охотно наливала им чай. С любопытством косились на них проходившие по коридору пассажиры.
«Вот и без Лили едем, — подумала Алена с горечью. — А всего две недели прошло. Затихнет ли когда-нибудь горькое чувство потери? Как много еще надо понять!..»
— До чего же меня, братцы, эта самая целина привлекает, — хозяйственно убирая оставшуюся еду, заговорила Глаша. — И вообще Сибирь…
— Все могу рассказать в деталях, — прервал ее Джек. — Будем ходить все время грязные, жрать пшено без масла и спать вповалку, на соломе… с блохами.
— Ой, засохни! — застонала Зина.
Олег взмахнул перед носом Джека:
— Привет от чеховской Наташи на короткой волне!
— И чего ж ты тогда поехал? — дожевывая бутерброд, недоуменно спросил Женя.
— Образ мышления у вас… — Джек повертел пальцем у виска и перешел в нападение. — Да мой, извините за выражение, патриотический порыв куда ценнее. Вы же на все через розовые очки глядите: «Ах, целина!» А я знаю трудности…
— Врешь! — оборвала Алена, отстраняясь от него: она вдруг сообразила, почему Джек так ретиво добивался, чтоб его включили в бригаду, с удивительной покладистостью соглашался на любую роль, и ее разбирала злость. — Твой патриотизм — на коммерческой подкладке. У тебя же родители, драгоценный мой, — агрономы со сказочной алтайской целины! Бесплатная дорога к родным — раз! — Она загнула палец. — Суточные — два! — загнула второй. — Зарабатывание авторитета на «общественном поприще» — три!
— А сама-то ведь тоже за шапкой едешь! — попробовал отшутиться Джек, но Алена не дала ему:
— Нечего, нечего выкручиваться. Я тебя давно расшифровала!
Она вспомнила, как на собрании, когда обсуждался состав целинной бригады, Соколова задала Джеку вопрос, которого никому другому не задавала:
— Вы, Яша (она никогда не называла его Джеком!), понимаете, что это не увеселительная прогулка и даже не туристский поход?
Он ответил обиженно и даже чуть возмущенно:
— Я же, Анна Григорьевна, те места знаю. Сознательнее других иду на трудности.
Соколова чуть-чуть усмехнулась:
— Ну, хорошо, коли так.
— Имей в виду, — продолжала Алена, — будешь злопыхать — отправим тебя к папе с мамой!
— «Точно», «железно», «колоссально», — выпалил Олег любимые словечки «Джекей-клуба».
— Полжизни отдал бы за то, чтобы посмотреть, как бы вы без меня обошлись! — зло и весело воскликнул Джек. — Ахова можешь играть, конечно, ты, прекрасная… — он обнял Алену.
Она больно ударила его по руке.
Спать улеглись поздно. Уже давно затихли внизу Глаша и Зина. Олег на верхней полке, напротив Алены, стал мерно посапывать.
Алена отвела занавеску и смотрела в бурлящую за окном темноту, где проплывали одинокие огни и созвездия поселков.
Вот и пришла любовь. Не так, как представляла себе Алена. И совсем непохожая на детскую выдумку с Митрофаном Николаевичем. Глеб любит ее. Любит. Какое слово необъятное.
Прощаясь на вокзале, Глеб только руку поцеловал… Удивительно деликатный, вообще такой хороший, что даже страшно иногда. Внимательный, заботливый, добрый, умеет помочь, успокоить. А ведь в душе вовсе не спокойный. Сдержанный немыслимо. А засмеется — так уж весь нараспашку! Только смеется редко. Первый, кому она позволила… Позволила! — сама целовала его. Самый близкий… Пусть ничего еще не сказано — все равно. Хочется, чтоб он был рядом. Глеб, Глебка, Глебушка. Хорошо, хорошо, что он существует…
Глава четырнадцатая. Боевое крещение