— Разве бы я так не сыграла? А танцую я лучше, — это сказала Зина.
Алена недоумевающе посмотрела на нее:
— Конечно. Почему ж ты раньше помалкивала?
Круглые темные глазки заблестели:
— Маринку-то надо было брать…
Алена взяла Зину под руку:
— Подумаем. Может быть, в очередь?
Когда формировалась целинная бригада и Валерий, ссылаясь на то, что ему необходимо лечиться и уже есть путевка в Кисловодск, отказался войти в бригаду, все думали, что Зина тоже отправится в Кисловодск! Но она твердо заявила, что едет на целину, хотя прямой актерской работы не получила, только пение и танец. После смерти Лили Зина даже не заикнулась о своем желании играть водевиль. Не заикнулась, чтобы не разлучать Мишу с Маринкой, — только сейчас Алена поняла это. Уже на сцене, слушая баян, вступление к песне, Алена обняла стоявшую рядом Зину и этим будто бы сказала: «Не робей, мы вместе».
— «В саду на качелях весною…» — тоненько повела Зина, и ее резковатый, неплотный голос Алена поддержала своим густым и мягким «…мой милый мне руку пожал…». Голоса словно обнялись и зазвучали согласно. Девушки пели, тоскуя о потерянной любви и радуясь тому, как чисто, точно и слитно вьются их голоса.
Публика заставила их пропеть весь их небогатый репертуар — четыре песни — и потом долго не хотела отпускать. У Алены стало чуть яснее на душе.
Стремительный и страстный цыганский танец Зине и Олегу пришлось повторить — так настойчиво их вызывали. И сразу же, пока Миша пространно объявлял последний номер программы — частушки, задыхающуюся и сияющую Зину в мгновение ока переодели, обсушили и напудрили.
И вот уже четыре девушки, стоя в ряд, завели:
— «Девочки-конфеточки, орешеньки-подруженьки…»
Зрители отвечали на каждую частушку взрывами смеха, но особенный восторг вызвала «местная тематика» — бойко сочиненные Женей куплетики про Илюху-тракториста, который «борозду одну пропашет, отдыхать под кустик ляжет», и про агронома Людмилу, что «всех на севе победила перекрестным способом». Наконец Алена, хитро поглядывая в публику, пропела:
и пошла по кругу, начиная финальную кадриль. Из-за кулис вылетели Олег, Женя, Миша и Джек, и четыре миры лихо закружились в переплясе.
Раскинув руки, Алена неслась навстречу лучам прожектора. Нога ее ступила в пустоту — и Алена полетела вниз. В зале ахнули. Но чьи-то руки на лету подхватили ее и поставили на край сцены.
Все произошло в мгновение ока — на сцене один только Женя — Аленин партнер — и заметил ее странное исчезновение, но не менее странное появление увидели все. И в то время как зал взорвался аплодисментами, танцоры чуть не повалились с ног от смеха.
Алена успела присоединиться к последней фигуре кадрили и к дружному непреодолимому громкому хохоту. В нем словно разрешились все бесконечные волнения, трудности и радости этого дня.
Взмокшие, измученные, веселые и благодарные, кланялись, и кланялись, и кланялись молодые актеры, а зал шумел, зрители кричали: «Спасибо!», «Оставайтесь у нас!», «Приезжайте еще!»
Алена всматривалась в лица, непонятно отчего подступали слезы, и хотелось крикнуть в ответ: «Спасибо!»
Из зала на сцену по-молодому легко взобрался улыбающийся Гуменюк в украинской вышитой сорочке, пригладил усы и кашлянул.
— Позвольте мне от лица здесь присутствующих старожилов и новоселов — полтавских, тамбовских, воронежских, великолуцких, а также по поручению нашей партийной и комсомольской организаций сказать вам доброе спасибо, молодые товарищи! Подождите плескать, подождите! — остановил Гуменюк и актеров и зрителей. — Доброе вам спасибо, хотя вы не народные и даже не заслуженные. Но, правду скажу, вы не хуже их: потому что очень стараетесь и от чистого сердца хотите людям дать отдых, и развлечение, и красивое чувство. Спасибо вам, славные дивчинки и хлопцы, играйте всегда так! А мы будем старательно и красиво растить людям хлеб!
Хлопали зрители, хлопали артисты, и ни тем, ни другим не хотелось расставаться.
Глава пятнадцатая. Люди, дороги, раздумья
Солнце уже поднялось, и ночной холод словно растворился в косых его лучах. Впереди — и справа и слева, сколько видно глазу — расстилались поля, поля, поля.
Гудрон кончился, теперь они ехали по «профилю» будущего шоссе. Маленький автобус — собственность местной филармонии — дребезжал, на выбоинах с грохотом и лязгом подпрыгивал, и все хватались за что попало, чтоб удержаться на своих местах. А Женя, кроме того, боролся с чемоданами, лежавшими рядом с ним на заднем сиденье. От тряски чемоданы медленно надвигались, а на ухабах с рыком, как злые псы, кидались на Женю.
— Ну и сибирские просторы, обалдеть! — в исступленном восторге и недоумении, глядя в окно, выкрикивал Женя.
— Неужели в твоем поэтическом лексиконе других слов нет?
— Слов? Да у меня, может, целая поэма рождается! — подпрыгнув на ухабе, ответил Женя.
— Когда обнародуешь?
— После сорокового.
— О-о-о!.. — разочарованно протянули девушки: сегодня предстоял хоть и юбилейный, но еще только двадцатый концерт.
Только двадцатый! А кажется, так давно был тот, первый, когда от страха и волнения мутилось в голове.
Двадцатый! И все равно каждое выступление — будь оно двадцатым или сороковым — будет напряженными волнующим.
Надо работать «старательно и красиво». Эту заповедь внушали студентам с первых же занятий. Но чтобы работа стала красивой, старание и усилия не должны пить видны. Все должно делаться точно и будто бы без труда — свободно, легко. А каким трудом дается эта легкость и свобода! Сколько воли и напряженного внимания требует каждое выступление! И каждое приносит необыкновенные, ошеломляющие открытия.
Очень вредно сосредоточиваться на самом себе, надо жить для партнера — этот мудрый совет Станиславского Алена поняла по-настоящему, только отступив от него и пережив первые собственные неудачи. Еще она поняла, что нельзя слишком радоваться успеху, но нельзя и слишком огорчаться неудачами. Об этом же предостерегал великий французский актер Тальма: «Не опьяняетесь рукоплесканиями, не приходите в отчаяние от свистков». Много известных истин открывали для себя заново Алена и ее товарищи, но, быть может, в их открытиях было и новое, никем не открытое прежде.
Казалось, опыт накапливается с каждым днем, и появляется уверенность в собственных силах. Но разве так просто привыкнуть к настоящему зрителю? Не к экзаменационной или просмотровой комиссии, которая не вмешается в действие громким замечанием, не прервет смехом или аплодисментами, а к живому, отзывчивому, горячему зрителю, участнику спектакля. Иной раз так повернет он тебя, что собьешься с дороги и с ужасом чувствуешь, что ничего ты еще не знаешь и ничего не умеешь.
Что ни день — неожиданности. Каждый раз приходилось осваивать новую сценическую площадку. В настоящих залах клубов и Домов культуры они выступали три раза. Гораздо чаще им приходилось осваивать огромные зернохранилища, ожидающие урожая, мастерские МТС, навесы над токами и не ограниченные залы под небом, среди пшеничных и кукурузных полей, под жарким сибирским солнцем, на полевых станах.
Научились играть без занавеса, на шатких свежесколоченных подмостках и на «пятачке» — платформе пятитонок. Мгновенно перестраивали мизансцены, если вместо двух оказывался всего один выход на сцену. Терпели тучей налетавших комаров.