Случалось и другое: у Олега в чемодане растаял вазелин и испортил его «концертный» костюм. Женя потерял усы, Зина в танце сломала каблук, Джек опоздал на выход.
Каждый день обсуждали прошедший концерт, что-то репетировали, выправляли. От усталости и треволнений, от зноя и ветра похудели и почернели. Только Женя сохранил обычные габариты. «Жир на нем особенной плотности, — уверяла Глаша, — ничто его не берет».
Сотни километров проехали они в поездах, грузовиках, автобусах и вездеходах всех мастей, чего только не испытали в дорогах, сколько синяков и шишек набили на ухабах. Ночевали в домах, вагончиках, палатках и просто под звездным небом.
Позади автобуса так густо клубилась пыль, что не было никакой надежды разглядеть село, из которого только что выехали. А впереди двигалось новое грязно-бурое облако, оставляя за собой длинный, развевающийся хвост. Автобус нагонял его, и вот уже сквозь щели струйками просачивалась пыль.
— Обогнать бы, Виктор, — робко просила водителя Глаша. — Задохнемся!
Виктор, шофер краевой филармонии, хитро подмигивал ей.
— Обогнать, говорите? А помирать нам с вами не рановато? Разве поймешь — одна ли там машина или колонна. Да и на встречную в три мига напорешься, честное пионерское!
Встречные машины заливали мутными волнами пыли — она клубилась в автобусе, застила глаза, лезла в нос, хрустела на зубах.
«За все свои двадцать годков не видела столько, — писала Алена Глебу, — природу описать невозможно, люди замечательные, а степь-то удивительно похожа на море.
Ярко-зеленые сенокосы сменяют темно-оливковые поля картофеля, желтоватые массивы пшеницы, бирюзовые овсы, и все это на невиданных пространствах, а поселки и города встречаются, право, не чаще, чем в море суда».
Леса показались Алене мощнее вологодских. Иртыш и Обь ни в чем не уступали Волге, которую она тоже впервые увидела под Ярославлем. А попутчик, строитель Красноярской ГЭС, рассказывал о полноводных сибирских реках так, что Алене казалось, будто сама она видела, как набухают, как вздымаются они весной, как буйная паводковая вода бросает огромные, словно скалы, льдины, громоздит их одну на другую, распирает и крушит берега, сотрясает мосты.
Строитель этот понравился ей. Алена, стоя у окна нагона, заинтересовалась разговором двух мужчин, покуривавших за ее спиной.
— Вот честно, Петро, что тебя держит в Красноярске? — спросил один другого.
— Как что? Работа, — удивленно ответил Петро. Голос у него был «с петухами», как у мальчишки.
— А может, баба? — настаивал собеседник.
— Бедное у тебя, друг, воображение, — со смехом ответил Петро. — Баб-то везде хватает.
— У тебя и семья в Красноярске? — немного смутясь, спросил собеседник.
— Жена и двое пацанов, — подтвердил Петро.
— Так чего же ты дуришь? — возмутился собеседник. — Дикарь! Подъемные я тебе устрою, за ежемесячные премии ручаюсь, я же знаю, какой ты работник.
Петро, совершенно в тон ему, продолжил:
— Я на твой завод не пойду.
— Хоть объяснишь, может? — с удивлением и досадой спросил собеседник.
Петро расхохотался.
— А ты все равно не поверишь. Люблю простор. Люблю природу. Люблю укрощать эти бешеные, разбойные реки. И хочу давать людям тепло, свет, всякое земное добро.
Алена обернулась. Коренастый, загорелый, широколицый дядя в упор спросил ее:
— Верно я говорю, девушка? Гидростроительство — это же на века?
Собеседник его ушел в свой вагон, а Петро, или Петр Сергеевич, коренной сибиряк, стал рассказывать Алене о своем родном крае. Он говорил с такой страстью, описания его были так образны и точны, что, ступив на сибирскую землю, Алена словно ощутила несметные, неиссякаемые богатства, лежавшие прямо у нее под ногами.
Поначалу все на целине нравилось ей; встретили их по-доброму, и на все она глядела, по выражению Джека, «розовыми глазами».
По-прежнему неизменно восхищала природа. Уходящие вдаль, навстречу краю неба, словно море, переливающиеся под ветром хлебные поля; желтым пламенем горящие подсолнухи; серебристые полосы ковыля и пахучей седой полыни; жесткие пыльные солончаки; пойменные луга с необычайно высокими, сильными, яркими травами и невиданно крупными цветами ромашек, подмаренника, с зарослями шиповника, смородины, ивняка; плантации сахарной свеклы; величавые боры, где корабельные сосны поднимают в небо тяжелые раскидистые кроны; воздух густой, смолистый, а нога скользит по сухой прошлогодней хвое; сыроватые, похожие на вологодские, смешанные леса; прозрачные березовые колки в лощинах всхолмленной равнины и пышные фруктовые сады — все восхищало.
Реки и речушки пересекали их пути. Разбросанные но степи, как разноцветные стекла, сверкали на солнце озера, большие и малые, пресные и соленые, пахнущие морем, с белесыми, будто заснеженными, берегами — нее было прекрасно.
По-прежнему, как желанных гостей, принимали молодых артистов зрители, собственный успех радовал Алену — она даже иной раз соперничала с Женей. И все-таки…
Автобус подбросило на выбоине, еще раз, еще и еще, смех и возгласы покрыл грохот падающих чемоданов и отчаянно-веселый вопль Жени:
— Заживо погребаюсь!
Олег, сидевший рядом с Аленой, и Миша бросились выручать Женю. Джек (он один восседал позади Алены) злорадно воскликнул:
— Дорожка — прямо в ад! А, Елена?
— Это лепесточки, овощи впереди! — с веселой угрозой отозвался шофер.
— Я здесь впервые, но знаю, что район плохими дорогами славится, — как бы пояснил Арсений Михайлович и, едва заметно улыбаясь, добавил: — Но как говорят на Востоке: «Лучше плохая дорога, чем плохой спутник».
«Он, пожалуй, хороший спутник», — подумала Алена.
Только вчера к ним в гостиницу договариваться о выезде в Верхнеполянский район пришел Арсений Михайлович. Он не походил на обычных администраторов, был мягок, сдержан, заботился, чтобы все, вплоть до часа выезда, было удобно актерам. Помогал разместиться в автобусе спокойно, без суеты.
С шофером Виктором бригаде приходилось ездить уже не впервые, он всю дорогу развлекал их пространными монологами, причем рассуждать готов был на любую тему. И сейчас громогласно рассказывал:
— Сегодня что — не езда — санаторий, потому как вчера малость дождем сбрызнуло. А вот на прошлой неделе артистов возил — такая сушь и ветер, что днем с включенными фарами ехали, чистый кордебалет! — Это слово служило ему для выражения особо сильных чувств. — А уж весной и осенью, как раскиснут грунты, мы, шоферы, чистые великомученики. С этой дороги прямым сообщением надо бы в рай!
Вдоль дороги тянулась широкая полоса травы, посеревшей от зноя и пыли, за нею желтела до горизонта пшеница.
— Ну и раздолье для техники! — воскликнул Миша (он вырос в деревне, все понимает). — Знай кати, не оглядывайся.
Желтое море плещется все ближе, и вот уже почти у самого «профиля» заколыхалась низкорослая, негустая, с легким колосом пшеница.
— А хлебушек-то небогатенький, — заметил Миша, — и сорняков полно…
— Вы бы к нам прошлым летом приехали! — сказал Арсений Михайлович. — А нынче засуха. С середины мая до вчерашнего дня хоть бы капнуло. Да и вчера — это ведь не дождь — вон уж пыль-то какая.
Разговоры о нынешней засухе сопровождали их со дня приезда на целину.
— Нынче Украина с Кубанью нам нос-то утрут, — мрачно заметил Виктор. — Надо орошение налаживать. Ведь землица наша плодородная, кубанской не уступит. Лет тридцать без всякого удобрения роскошно родить может, а поухаживать за ней — износу не будет. А уж воды в наших реках — хоть все пустыни в мире, хоть самое Сахару заливай. Весной, как хлынет солнце, снега кипят, ну, кордебалет! Сугробы у нас знаете какие? Этот вот самый автобус по маковку утонет, честное пионерское!
А солнце!
Вот и сейчас оно так припекало, что в автобусе — как в печке. Опустить бы стекла, да чертова пыль!..
— Интересно, хоть лицо успеем сполоснуть перед концертом, или, как вчера, — прямо с колес да на подмостки? — заворчал Джек.
— Ехал бы ты к… папе с мамой, — оборвала Алена.