— Зазябла? — спросил он, осторожно отводя волосы с ее лица.
— Нет.
— Устала?
— Немножко. А вот тебе холодно.
В какую минуту она перешла на «ты», Алена и не заметила, а теперь это было уже все равно. Она хотела снять пиджак, но Тимофей, взяв за лацканы, крепко запахнул его на Алениной груди, словно спеленав ее руки. Склоненное к ней лицо, темное от загара, чуть побледнело, и зеленые глаза под лохматыми рыжими бровями казались еще зеленее.
— До чего же ты сейчас нежная… Лена… Елена… Галя.
Он смотрела на него открыто и ясно, ничего не скрывая и ничего не боясь.
— Ну вот, стало быть, и все. — Тимофей отпустил ее, отвел назад руки, развернув во всю ширину могучие плечи. — Вот оно, стало быть, и все.
— У тебя есть на чем записать адрес?
— Не надо адреса.
— Я напишу.
Тимофей упрямо покачал головой.
— Не пиши.
— Почему же?
— Стану думать, может, с женихом поссорилась, если напишешь… Не надо.
— Все равно ты меня не забудешь, а я — тебя.
Тимофей насторожился:
— Правда?
— Думаешь, такие люди каждый день встречаются?
Он усмехнулся:
— Убогонькие? Скучливые?
Алена улыбнулась:
— Ладно, не прикидывайся. Все равно еще встретимся. Нет, с женихом я не поссорюсь, — ответила она на немой вопрос в глазах Тимофея. — Не поссорюсь, не такой он человек. — И подумала, что Глебу можно все рассказать без утайки, что он поймет.
— Ну пошли до дому, «невеста», — с иронией сказал Тимофей и первый сбежал по откосу.
Будто провожая их, залился над полем жаворонок.
…Когда она вернулась с ночной прогулки, на крыльце школы, предоставленной артистам для ночлега, ее ждали Глаша и Олег.
— Эгоистка паршивая, беспокойся тут о ней, не спи! — нападала на нее Глаша.
— Ребятки, я же не думала…
— Вот именно: не думала… — сердито перебил Олег, но в эту минуту первый луч солнца упал на верхушки тополей и зеленые крыши поселка, и Олег заулыбался. — О, девчонки, до чего здорово!
Алена была прощена.
Однако в конце очередного производсовещания Маринка, брезгливо поджимая губы, заметила:
— Я бы считала полезным обсудить поступок Елены.
— Что-о-о? — в один голос спросили Зина, Глаша, Олег и Женя, а Миша с возмущением оглянулся на жену.
— Нет, я лично ничего не думаю, — оправдывалась Марина. — Посторонние могут подумать черт знает что… Это для всей бригады…
Ей так попало, что Алена была вполне удовлетворена. Но она отлично видела, что думает сама Марина. И Джек — он ни полслова не сказал тогда, только буравил Алену узкими глазками.
То, что говорила Алена Тимофею, что тогда, сгоряча, казалось ясным, непреложным, сейчас почему-то вызывало сомнения.
— Хотеть счастья — это эгоизм? — задала она Олегу мучивший ее вопрос.
— Только ненормальный захочет несчастья, — ответил Олег недоуменно.
— Тогда что такое эгоизм?
— Надо же и о других думать.
— И о других?
— Нет, прежде о других.
Глава шестнадцатая. «Заколдованное место»
Алена, загримированная, стояла за кулисами, обмахивалась тетрадкой из реквизита, слушала зал и сцену.
В такой тропической жаре и духоте, кажется, еще не приходилось играть. Открытое окно за ее спиной не дышало, темная портьера чуть вздрагивала, когда по ту сторону сцены распахивалась дверь.
Маленький низкий зальчик кажется набитым доверху: головы зрителей, стоящих на скамьях заднего ряда, едва не упираются в потолок. Дверные проемы забиты людьми, в распахнутых окнах торчат головы смотрящих с улицы. На улице шумят те, кому не удалось проникнуть в зал, стаскивают пристроившихся в окнах и лезут сами. Стучат оконные рамы, дребезжат стекла. Но самое страшное — орава подвыпивших парней, засевших где-то в дальнем ряду: они громогласно задирают артистов, гогочут, на замечания соседей отвечают матерщиной и злорадным ржанием.
«Не все коту…» и «Предложение» еще кое-как слушали, а водевиль… Артистов слышно только первым рядам, остальные из-за шума уже потеряли нить действия, потеряли интерес, и дальняя половина зала занята главным образом перепалкой с хулиганьем.
«Для кого играем? — думала Алена. — Это оскорбительно. Нельзя играть «В добрый час!».
Эти сцены были особенно дороги всей бригаде. Алена, Миша, Олег не прощали ни себе, ни друг, другу ни малейшего нажима, вялости, небрежности и, с точностью выполняя все задания, приобрели наконец свободу, легкость, сыгрались, сдружились. «В добрый час!» до сих пор покорял любую аудиторию, но что-то будет здесь?
У Маринки дрожит голос — бедняга вот-вот заплачет. Олежка и Джек, видно, думают только о том, как бы скорее кончить. Жуткое место! А радовались: районный Дом культуры, настоящее театральное помещение, сцена! Нет, играть в такой обстановке «В добрый час!» немыслимо. Что делать?
Алена сорвалась с места, пробралась за кулисами, спустилась в коридор.
Слепенькая лампочка под потолком освещала группу: Глаша, Зина, Миша и Женя разговаривали с Ольгой Павловной, заведующей Домом культуры.
— Была бы я мужиком, своими бы руками вышвырнула это хулиганье, — говорила она измученно, то отирая лицо, то обмахиваясь платком. — Ведь их и всего-то трое заводил, а безобразия от них — на весь район. И ведь так каждый раз! Мне бы радоваться надо хорошему мероприятию — к нам редко кто приезжает, — а я, верите ли, ночи не сплю от переживаний. Ну что делать? Родненькие, я же все, что в моих силах… Уж как-нибудь!
— Но ведь просто нельзя играть!
— А если объявить, что не начнем второго отделения, пока…
— Все уже перепробовано! — с отчаянием перебила Мишу Ольга Павловна. — Ничем их не выкуришь.
Внезапно в коридоре появился Арсений Михайлович, за ним шагал незнакомый плотный человек среднего роста и длинный худой парень, секретарь райкома комсомола Радий Светлов.
С Радием Алена познакомилась еще днем.
Верхняя Поляна даже издали показалась унылым, неблагоустроенным поселком.
Автобус въехал в райцентр по длинной улице, где по одну сторону выстроился ряд старых добротных рубленых изб с резными наличниками, занавесочками, цветами на окнах, но вокруг домов было голо — ни палисадников, ни деревьев. По другую сторону улицы тянулись огороды, картофельные поля.
— Старинный поселок! — сказал Виктор.
Они миновали три широкие улицы, где не было ни одного достроенного дома, хотя во многих уже поселились люди. К недостроенным сборным и рубленым домам лепились кривые, приплюснутые саманные уроды разных размеров и форм, и никак нельзя было уловить признаков планировки, угадать контуры будущего поселка.
Автобус остановился на площади — вернее сказать, на большом пустыре, окруженном постройками. И тоже — ни деревца, ни куста, даже трава дочиста вытоптана, лишь кое-где уцелели грязные зеленые клочья. Сухая земля пылила под ногами пешеходов. За пробегающими машинами вздымались бурые клубы.
В здании исполкома было тихо, ни одна дверь не открывалась на стук. Внезапно с улицы в коридор влетела ярко одетая девушка, накричала на столпившихся студентов за то, что «ввалились стадом в обеденный перерыв». Подчеркнутая корректность Арсения Михайловича несколько охладила ее пыл, и она сообщила, что «начальники все по району разъехались, а ей самой о концерте ничего не известно».
Одноэтажный Дом культуры стоял неподалеку от площади. У входа его возвышалась гипсовая девушка с веслом, запыленная, в серых потеках. На постаменте кто-то крупно написал химическим карандашом «дура». Нигде ни афиши, ни объявления, извещавшего о концерте. Видимо, бригаду тут не ждали. Впервые ребята почувствовали себя непрошеными гостями.
Долго не могли попасть в Дом культуры, все двери заперты. Наконец нашли вход в библиотеку, поместившуюся в небольшой комнатке, заваленной книгами, загроможденной стеллажами и от этого полутемной. От библиотекарши узнали, что заведующая Домом принимает стройматериалы и будет не раньше как через час-полтора. Сама библиотекарша о концерте слышала, но впустить их в Дом культуры без заведующей отказалась.