Любу прервал телефонный звонок.
— Вас слушают, — деловито начала девушка и вдруг обрадованно улыбнулась: — А-а! Здрасьте, Иван Михалыч! Сейчас узнаю, Иван Михалыч, минуточку… — И опять зашла к секретарю.
— …бессмыслица! Ради твоих прекрасных глаз… — опять вырвался из полуоткрытой двери напряженный голос. — К черту! — Крик сорвался на слезы.
Люба вернулась хмурая, взяла трубку.
— Иван Михалыч! По нашим сведениям — только четыреста, а остальные, как у чеховской барыни, неизвестно куда! — Она невесело усмехнулась. — Да. До вечера, Иван Михалыч. Завотделом пропаганды из райкома партии, — положив трубку, сказала Люба, — тоже недавно здесь. Понимаете, на культурно-бытовое строительство крайисполком отпустил району два миллиона рублей, а истратили по назначению всего четыреста тысяч, да и то на ерунду! Видали, около Дома культуры «произведение искусства» — девушку с веслом? Сколько денег, да перевозка, да установка, а зачем? Пропаганда водного спорта, а вода пока только в колодцах. Лучше бы радио установили на полевых станах! — Люба только махнула рукой. — Ай, да всего и не расскажешь! Культурной работы никакой, бытовые условия — не позавидуешь! Этот парень, конечно, для своего оправдания, а ведь верно говорил…
— Так в чем же дело-то? — взорвалась Алена.
— Районное руководство, — немного обиженно объяснила Люба. — Предисполкома Голов и компания.
— Ну и что? Сильнее кошки зверя нет?
Люба дернула плечами.
— Пока, выходит, нет! У него здесь кругом дружки да свояки.
— А райком?
— Секретарь болен.
— А до болезни?
— Так он же тоже новый. Всего полтора месяца и побыл. Сейчас в больнице лежит, а потом должен лечиться ехать. Голов и распустился.
— Заколдованное место, значит! Ну, краевое-то руководство что-нибудь думает?
— Лично мне не сообщали, — не без ехидства ответила Люба. — Но не случайно сюда новых людей направляют.
Алена не знала, что и сказать. Через минуту Люба заговорила сама:
— Все возмущаются: снять, снять! А не так-то просто, — заявила она авторитетно. — Папа говорит, он опытный, знающий агроном, дядька ловкий. Что показать, что спрятать — не перепутает. Языком владеет: умеет и маслом по сердцу смазать, и слезу вышибить погорше да посолонее, где надо. И вообще отец говорит — «деляга».
Люба озабоченно посмотрела на часы, потом на Алену и вздохнула:
— Что-то долго вам приходится ждать, — сказала она сочувственно, потом, словно решившись на что-то, вошла в кабинет, на сей раз плотно прикрыв за собой дверь.
Алена вдруг представила, как войдет к секретарю. Что ему скажет? Почему Гошка пьет? Почему молодого шофера уволили? Почему в чайной беспорядок?.. Глупо… Вот всегда сгоряча кажется одно, а разберешься… Уйти, что ли?
— Пожалуйста, пройдите к Радию Петровичу, — со смешной официальностью сказала Люба.
В кабинете у окна, почти уткнувшись лицом в натянутую марлю, сидела девушка — маленькая, худенькая, в таких же спортивных шароварах, как и Алена, в серенькой блузке и туго повязанной, побуревшей от солнца косынке. Оглянувшись, ответила: «Здравствуйте», — и Алена увидела край смуглой щеки над тонкой шеей и маленькие темные руки, устало брошенные на колени.
Радий Петрович курил посреди кабинета — высокий, худой, в темно-синей рубашке с засученными рукавами, в военных брюках и сапогах. Мускулистые руки и узкое лицо его были обожжены солнцем, светлые волосы выгоревшими прядями спадали на лоб, глубокие серые глаза встретили Алену чуть насмешливым, внимательным взглядом.
— Садитесь, — коротко пожав ей руку, он ушел за стол. — Вы из концертной бригады? Очень приятно, что приехали. Давненько у нас артистов не видали. Что хорошего скажете? — Он едва заметно усмехнулся. — Или плохого?
Алена почувствовала скрытую за дружелюбным тоном настороженность. Еще бы, «орала дикобразным голосом», и мысли ее запрыгали в полном беспорядке.
— Ничего хорошего… — От волнения голос зазвучал нетвердо. Алена разозлилась на свое дурацкое смущение, а заодно и на собеседника. — Что у вас творится? — напала она на него. — Самое злобное воображение не придумает: дороги — хуже нету, пылища чертова, ни садика, ни травинки, в чайной мухами кормят, нет ни хлеба в лавке, ни молока. Вообще где забота о людях? На автобазе, на полевых станах даже радиоточек нет. Молодежь напивается, какой-то Голый себе квартиры строит, а райком комсомола куда смотрит?.. И почему молодежь у вас вся… «враздробь»?
Не улыбнулись ни девушка, повернувшая к Алене заплаканное лицо с черными, как жуки, блестящими глазами, ни Радий Петрович. Он сидел, опершись локтем о стол и, казалось, рассматривал острие хорошо заточенного карандаша, только пушистые светлые брови беспокойно сходились и расходились.
— Информация ваша неполная, — с мрачной иронией заговорил он. — Не только радио, в иных полевых станах коек не хватает, даже уборных, извините, нет. Под контору автобазы заняли баню, а до ближайшей бани — три километра. Со строительством жилья туго…
— На кирпичном заводе нет ни магазина, ни столовой, — перебила девушка, и глаза-жуки заблестели сильнее, — в общежитии спят вповалку… И удивляемся, что к черту летит план! Кино показать не всегда удается. Только организуешь, так с кинопередвижкой авария на проклятых этих дорогах! А виновата я! В Павловске библиотеку в прошлом году заняли под зерно — книги погибли под снегом. Да что говорить!.. Вот и остается тут «накипь», безобразничает, ничего не желает делать, никого не слушает… — Голос зазвенел слезами. — А молодежный вожак, — она гневно глянула на Радия, — думает — здесь можно командовать, как в армии… Или бодро-весело отделаться шуточками…
— А по-твоему — облить все керосинчиком и поджечь? Танечка, Танечка, — тоже иронически, но с неожиданной теплотой сказал Радий, — где твой замечательный юмор, где твоя…
— Знаешь, — вскинулась Танечка, — иногда юмор неуместен.
Сначала Алена была вроде на стороне Танечки и, казалось, на ее месте вела бы себя так же, но вдруг что-то в лице и голосе Радия остановило ее.
— Почему юмор неуместен? — с усмешкой спросил он. — Работать-то надо? А работать лучше с шуткой, чем со слезами.
— Вот и работай! — уже не сдерживая слез, воскликнула девушка. — Только никогда одна ласточка не сделает весны…
— Таня! — мягко остановил ее Радий. — Ты разве одна? Нас тут уже несколько «ласточек». Что ты? Я тебя еще со школы помню! Никогда ты не бегала с поля боя…
— Это вонючее болото, а не поле боя.
— И болота осушают.
— Осушай своими руками, пока тебя Голов, как других, не сожрет!
Алена все искала возможности вмешаться в разговор, но как она могла уговаривать Таню остаться, когда сама здесь, можно сказать, в гостях. А вот уже не первое упоминание о Голове, которого она пока не видела, вызвало в ней еще большую неприязнь к нему.
— Да что это за Голый такой? — нарочно искажая фамилию, спросила она Радия. — Диво дивное, с которым никто справиться не может? И почему, действительно, молодежь-то «враздробь»?
— А вы ее спросите, — скрывая накипавшее раздражение, ответил он. — Я считаю: молодежь можно сплотить. А Татьяна сама, видите ли, дезертировать нацелилась.
— Брось демагогию! — отчаянно выкрикнула девушка. — Сам не веришь, не знаешь, за что хвататься…
— Знаю, — вдруг как отрезал Радий. — За людей хватаюсь. А они, как ужи, выскальзывают. Ведь разные Головы тем и сильны, что собирают «своих» людей, создают себе окружение. И я, конечно, не хочу остаться один. Одного легко оболгать и даже сожрать…