Все кинулись к нему: «Как ты нашел нас? Вот здорово, что приехал! На чем добирался? Отчего долго не писал?» — но все боялись слишком бурно радоваться и боялись спросить о главном.
— Мать похоронил, — неожиданно жестко оказал Саша, — и об этом все. — И, сразу нарушив тяжелую паузу, вдруг заговорил по-деловому: — «В добрый час!», ребята, играете здорово. Ты зря, Михаил, плакался, честное слово! Хорошо играешь, по-настоящему, без скидок…
— Но выгляжу-то, наверное, Алешкиным дедушкой? — с немного деланным смехом перебил Миша. — Нет уж, хватит: передаю тебе сию роль с восторгом.
— Не знаю, — серьезно ответил Саша. — Вы так крепко сыгрались… Не знаю. Ты, — обратился он к Олегу, — с самого начала мне нравился в Андрее, но вырос — во! — Саша долго говорил Олегу о его удачах, сделал два-три замечания.
Алена нервничала, ждала, что Огнев скажет о ней. Она очень боялась недоброго отзыва о своей работе и не смогла бы защититься от него обычной презрительной злостью.
«Конечно, я не могу ему понравиться, — уговаривала себя Алена, — он же репетировал с Лилей, а она играла прекрасно, и образ был совсем другой».
Саша одобрительно хлопнул по спине сияющего Олега, повторил горячо:
— Здорово, здорово вырос, — и очень сухо, не глядя на нее, начал: — Лена, не знаю, интересует ли тебя мое мнение…
— Конечно, интересует, — отрубила Алена, напрягаясь всем телом.
В гримировочной стало тихо.
— Я тебя смотрел… Ну, если хочешь, предубежденно. Мне очень нравилась Лилина Галина. — Саша был с ней все так же сух и официален. — Не думал я, что ты можешь так глубоко, значительно… и так тонко… Очень интересно играешь.
Взгляды их встретились. Алена почувствовала, что краснеет до слез и это видно сквозь грим.
— Ты такая неожиданная… — Саша словно искал слова, а его удивленный взгляд стал непривычно мягким, и это смутило ее совсем. — Я даже боюсь, хотя, конечно, хочу сыграть с тобой.
У Алены отчего-то защемило в груди.
На редкость кстати в эту минуту постучали, и вошли Ольга Павловна, Чалых, Радий с заплывшим глазом, в измазанной белой рубахе, разорванной на груди. Они-то и отвлекли внимание от Алены.
— Ну, молодые-красивые, — Чалых с дружелюбием оглядел всех. — Спасибо. Хорошо, очень ладно работаете! Нам это очень кстати. Принимайте свой естественный вид, и мы вас «под конвоем» доставим на ночлег. Да-да, «под конвоем» и «при фонарях». Темень у нас непроглядная.
Все разбрелись к зеркалам.
Стукнула дверь, зеркало отразило Арсения Михайловича — кисть его руки была забинтована.
— Все кончилось относительно благополучно, — сообщил он. — До утра Николая оставили в больнице. Остальным ввели противостолбнячную. У меня вывих. Вправили, вправили, — успокоил он. — Теперь уже не смертельно, — и улыбнулся.
— Можно у тебя вазелинчик? — спросила Глаша, подойдя к Алене, и, перешагнув через длинную лавку, присела рядом. Она зашептала Алене: — Предлагаю: все суточные — в общий котел и выделить пай Сашке, понятно?
Алена молча кивнула.
— Ну и денек сегодня — кошмар! — воскликнула Глаша и тихо сказала: — Поговори с Евгением и Джеком, остальным я уже… — и опять громко, для всех, пожаловалась: — Будто меня обмолачивали на току! — Перешагивая через лавку, опять наклонилась к уху Алены: — Сашку поставим перед фактом. У него же самолюбие… вроде твоего…
Возле гипсовой фигуры с веслом их ждали три девушки, освещаемые фонариком Радия: Алена узнала в них Таню и Любу, а третья — высокая, в цветастом платье, с пышными светлыми волосами до плеч, была незнакома.
При свете того же фонарика торопливо перезнакомились — высокая оказалась женой Радия. И шествие «при фонарях» двинулось.
Засмеялись, заговорили о сегодняшнем концерте и, конечно, о великой битве. Алена, помня о Глашином поручении, взяла под руку Женю и отвела чуть в сторонку. Он понял ее с полуслова:
— Ну, ясно! О чем разговор?..
Отпустив Женю, она среди идущих отыскала Джека, так же взяла под руку и чуть задержала. Они оказались позади всех.
— Чем обязан вашему вниманию, сеньора?
— Ладно, не дури! Понимаешь, для Сашки-то нет «единицы». Мы решили — все суточные в общий котел… и Сашку включить…
Джек пожал плечами.
— Мне-то он зачем нужен? Не в деньгах вопрос, это наплевать, но роли мне и самому нравятся. И кто это — «мы решили»?
Алена выдернула руку, остановилась. Джек остановился тоже. Она пыталась унять возмущение, найти слова, чтоб объяснить, как необходимо сейчас Сашке работать, почувствовать себя нужным и близким, но не успела.
— А ты? — насмешливо бросил Джек. — Подкуплена комплиментарным отзывом? Удивляюсь тебе…
Алена ахнула и, еще не успев подумать, ударила Джека по лицу. Он выронил чемоданчик, двумя руками схватил ее за руку повыше локтя и сжал так, что она чуть не вскрикнула.
— Подлец! — выдохнула она в его взбешенное лицо и пригрозила: — Пусти — закричу!
— Эй, ребята! — позвал Олег. — Что там у вас? Не отставайте — тут черт ногу сломит!
Джек медленно разжал руки:
— Ты еще за это ответишь…
На фоне светлого пятна, бежавшего впереди по дороге, осторожно двигались черные фигуры. Пыль, словно дым, курилась из-под ног. Алена кинулась догонять.
«Ну подлец! И что это за денек сегодня выдался? А как же теперь с Сашкой?»
— Ты что отстала? — спросил ее Олег и взял за руку. — Что-нибудь случилось?
— Потом.
Аленка шла за руку с Олегом, но внимание ее все время рассеивалось. Она то прислушивалась к общему разговору, то к неровным шагам Джека. Он брел позади, спотыкался на избитой дороге. Становилось жаль его какой-то брезгливой жалостью: «Он подлец, а я? Нечего сказать: метод «воздействия». И опять не давала покоя мысль о Сашке.
— …А папа говорит, что мерзавцы друг друга держатся, а мы против них пытаемся в одиночку, — выпалила Люба.
— Потому и надо организованно действовать, всем вместе, — сказал Радий.
— Сегодняшний случай — наглядное тому подтверждение. Давать отпор и тем воспитывать — «мыть, тереть и чистить», как сказал Ленин.
«Это Чалых, его голос», — подумала Алена.
— Восточная пословица гласит, — мягко вступил Арсений Михайлович, — «кто рассчитывает на год вперед — сеет рис, что рассчитывает на десять — закладывает сад, а кто рассчитывает на сто лет, тот воспитывает людей».
— Мудрая пословица! — воскликнула Глаша.
— А не впадаем ли мы в идеализм: как же без экономической базы? — вдруг изрек Женька.
— Народная мудрость, как правило, не страдает идеализмом, — с улыбкой ответил Чалых. — Нельзя понимать буквально: мол, необходимо заботиться только о рисе, о хлебе, о садах, о тяжелой и легкой промышленности. Но все это делается человеком, и не только руками, а и головой, и сердцем. Когда труд станет потребностью для всех, хлеб, сады, машины и все остальное будет даваться людям без авралов, без понукания. И без очковтирательства.
— Ох-ох-ох… — усмехаясь, протянул Радий. — Беда, что некоторым проще жить с авралами и дутыми сводками, чем обременять себя заботами о благоустройстве быта, о культурных запросах людей. А все-таки сегодняшняя маленькая победа меня радует и обнадеживает.
— Казенный оптимизм, — резко выделился высокий голос Тани. — Ты, Радий, раздавил сегодня клопа в клоповнике и празднуешь победу. Что это меняет?
— Очень плохо, если ты не понимаешь, — ответил Радий. — Вернее, не хочешь понимать.
— А ты не хочешь спокойно, разумно смотреть на вещи, — поддержала Таню Лиза, жена Радия.
— На кого будешь опираться? — начала опять Таня. — У многих старожилов, хоть они и в колхозе, а психология единоличников. Сами обеспечены: и огороды, и коровы, и свиньи, и гуси, и курочки — полное натуральное хозяйство. А новоселы, кто умеет работать, не очень-то и задерживаются. Остаются бездельники да пьяницы. Вот Лиза рассказывала, что в школе слабый педагогический коллектив, директор больше увлечен личным хозяйством, многие учителя живут в таких условиях, что мечтают поскорее отсюда уехать. И ничто никому не интересно. Затеяли со школьниками озеленение, а потом выяснилось, что ни по какой статье не выделишь денег на саженцы. Вот и делай как хочешь.