— Потребность — это… — деловито нахмурясь, заговорила Глаша. — Это… должно быть… должно быть… привычка? — закончила она вопросом.
— Какая привычка? — возмутилась Алена. — К чему привычка?
— По павловскому учению о временных связях, — вдруг обидевшись, настаивала Глаша.
— Так в чем они будут, эти твои «павловские связи»? Ну, в чем?
— А в том, что человек привыкнет работать, как умываться, как прибирать за собою постель.
— Ну не умойся, так сама и останешься грязной. А ведь тут… Это… Совесть должна быть — вот что! Это значит — я не могу, понимаешь, не могу, чтоб за меня другие работали… Стыдно.
— Пожалуй, отдает идеализмом! — неуверенно сказала Зина.
Алена обозлилась:
— У, философ! Не идеализмом, а идеализацией! Что — ты, что — Женька! На экономической же и социальной основе! Ну, как тебе еще?..
Зина вздохнула, укладываясь на постели:
— Перестройка человеческого сознания — самое долгое и трудное дело. И правда, с чего начинать? Ты говоришь — совесть. Любина мама говорит: надо учить любить, как музыке, с детства, а другие — воспитывать отношение к труду.
— Дурочка из переулочка, — с ласковым превосходством усмехнулась Глаша. — Откуда может быть совесть без любви к людям? И какое отношение к труду без совести? Человек же на части не разнимается, как машина.
— Все мы умные, — с легкой обидой ответила Зина. — Только где про это пьесы? Только такие, чтобы зрители не спали, не грызли бы яблоки и не говорили бы, как после нудного заседания: «Ну, что ж, в общем правильно!»
— Вот Сашка громыхал о рассудочности. Драматургам бы жару поддать! Эх, девочки, как нужны хорошие пьесы! Про сегодня, про самое-самое сегодня!
— Обязательно! — Зина подперла локтем голову. — Ведь вот на «Предложении» и на «Не все коту…» хохочут-хохочут, а разговоры потом — о «Добром часе»… Даже о средненьком нашем водевиле! Потому, что это наше, сегодняшнее…
Алена, заложив руки за голову, вытянулась на постели. Глаша скинула тапочки, подобрала ноги и вдруг застыла.
— А еще потому, что о любви, — сказала она решительно. — Почему считают, что личное — это мелкотемье? Когда нам нужно о любви! Ужасно нужно! Поэтично, красиво, о настоящей любви…
— Ведь все равно мы все любим! — со слезами в голосе воскликнула Зина. — А запутываемся и мучаемся… «Ромео и Джульетта» — мелкотемье? Личное?
Алена проворно поднялась и села против нее.
— А что такое «личное», девочки? Ведь все, что я люблю, все — мое личное… Это же очень много… — И внезапно перебила себя: — Как у Ленина? «Без человеческих эмоций» нет «человеческого искания истины…»
Глава восемнадцатая. Так должно быть
О Деевском районе, одном из передовых в крае, бригада слышала давно, а Виктор — тот прямо уши прожужжал.
После Верхней Поляны и соседнего с ней Источинского района, где неустройство лезло из всех углов, Алена очень рвалась в Деево.
Из Источинокого выехали утром и, учитывая качество дорог, предполагали, что пятьдесят километров проедут часа за два с половиной и успеют отдохнуть, пообедать, осмотреть Деево да еще прорепетируют «В добрый час!» для Саши Огнева.
Кроме полного вечернего концерта в Доме культуры, бригаде на следующий день предстояло дать четыре коротких выступления на полевых станах. Эти коротенькие концерты во время обеденных перерывов назывались упрощенно «половинками». В этих «половинках» Алешу впервые должен был вместо Миши играть Огнев — это позволяло бригаде разделиться и работать одновременно на двух станах.
Они проехали километров двадцать пять, успели почернеть от пыли, уже устали проклинать тряску и жару, как вдруг на очередном ухабе автобус словно крякнул, закачался и, припадая на правое переднее колесо, остановился.
— Рессора! — в один голос закричали Виктор, Арсений Михайлович, Саша Огнев и один за другим выскочили из автобуса.
Оказалось, что действительно сломался какой-то коренной лист рессоры, ехать нельзя и починить здесь нельзя.
Кузов подняли домкратом, разобрали рессору, и Виктор, обещав вернуться «часика через три, не более», уехал на попутной машине в ближайший гараж километров за десять. Бригада осталась «загорать» в ожидании.
Поблизости ни жилья, ни воды, ни тени. Поля, поля и поля. Солнце пекло немилосердно.
Сначала шутили, острили по поводу «вынужденной посадки». Потом притихли, девушки сидели на чемоданах в жалкой тени от автобуса, остальные бродили, присаживались время от времени на сухую горячую траву. Лучше всех устроился баянист: улегся на склоне придорожной канавы, поставил в изголовье свой баян, накинул на него плащ и, соорудив таким образом нечто вроде тента, мгновенно уснул.
Прошло три часа. Неотрывно следили за каждой машиной, появлявшейся в той стороне, куда уехал Виктор, но они одна за другой мчались мимо, надолго оставляя пыльную завесу.
Хотелось есть, а еще больше — пить, жара утомила даже самых выносливых. Прошел и четвертый час, и пятый был на излете, стало тревожно: ведь вечером концерт в Дееве, туда еще часа полтора езды, да пока Виктор поставит рессору… А все голодные, измученные, отдохнуть некогда, а уж в Дееве-то никак нельзя осрамиться. Приходила в голову мысль: не случилась ли с Виктором беда?
Алена с Олегом присели на траву, вытянув ноги, набухшие от зноя и ходьбы, — на ходу все-таки меньше пекло, Алене так хотелось спать, что глаза сами закрывались.
— Слушай, у нас же летит репетиция «Доброго часа», — сказала она, чтобы прогнать сон.
— Ага, — облизывая пересохшие от жары губы, ответил Олег. — Ничего: «половинки» назначены на три часа, может, успеем прорепетировать. Да, честно говоря, Сашке и не нужен этот прогон, это уж его дотошность заедает. — Олег посмотрел в ту сторону, где между дорогой и пшеницей маячили взад и вперед Миша, Арсений Михайлович и Огнев, о чем-то негромко, но горячо споря. — Ну, что там наш мудрый триумвират родит?
Из-за автобуса донесся отчаянный, истеричный крик Маринки:
— Не могу больше! Я умру здесь!
— У, психованная! — выругалась Алена, однако, как и все, бросилась к ней.
Бледную до зелени, плачущую Марину поддерживала Глаша. Зина стояла перед ними на коленях, испуганно обмахивая их косынкой.
Маринку уложили на чемоданы. В горячей воде из раскаленного радиатора смочили платки, кое-как остудили их, помахивая на ветру, положили Маринке на лоб и на сердце. Ее вдруг начало тошнить. Глаша, оставив Маринку на попечение Миши и Зины, торопливо отвела за автобус Арсения Михайловича, Аленку, Олега и Огнева.
— Похоже на тепловой удар, — сказала она почти беззвучно.
Однако, что нужно делать — везти ли Марину в ближайшую больницу на первой попутной, или тряска для нее опасна, — не знала даже Глаша…
— Поеду в больницу, выясню… — начала Алена — ее мучило, что она не сразу поверила в Маринкину болезнь.
— Почему ты?
В эту минуту налетел ветер, вздымая пыль, и сразу стемнело.
Никто не заметил, как черная туча, закрыв полнеба, уже наползала на солнце. Упали крупные капли, сверкнула молния, сразу же последовал раскат грома. Опять закричала Марина. Все заметались: дождь хлынул стеной.
В машине, поднятой на домкрат, укрыться было нельзя. Олег осторожно влез в автобус, но пока собрал плащи, все уже промокли насквозь. На Маринку вдруг полило с автобуса, ее спешно перенесли на обочину и опять уложили на чемоданы, укрыли плащами. Она тряслась, как в лихорадке, девушки и Миша растирали ей руки и ноги. Время от времени смотрели на дорогу, прислушивались, ждали.
Из канавы вылез баянист, ошалело моргая от хлеставшего в лицо ливня, и сказал неуверенно:
— Так и промокнуть можно.
Только потом, вспоминая это «явление», хохотали до слез, а в ту минуту вовсе было не до смеха.
Арсений Михайлович, засучив брюки, встал посреди раскисшей дороги «голосовать», чтобы добраться до ближайшей больницы и сообщить в Деево о непредвиденной задержке.
В мути дождя затарахтел мотоцикл, со свистом и шелестом разбрызгивая грязь, проскочил мимо, затормозил, затих на мгновенье и вернулся.