— Ни пуха тебе, ни пера.
Он, не глядя, рассеянно ответил традиционным: «К черту!» — и пошел на выход.
Начали отрывок хорошо, и первая сцена Гали, с Алешей, по мнению Зины и Олега, прошла на «пять с минусом». И Алена чувствовала, что играть ей легче, чем с Мишей.
Что произошло со второй, любимой Алениной сценой, никто не понимал. Будто уже и не волновались особенно и все делали правильно, а короткий горячий диалог показался тягучим, и зритель слушал хуже обычного.
Зина вяло утешала:
— Ерунда, ничего страшного. Первый же раз. Ну, всякое бывает! Может быть, не тот темпоритм?
Олег выложил с обычной прямотой:
— «Вечер воспоминаний». На тридцатом году супружеской жизни разговорились о «чувствах» — тоска!
Алена, растерянная, расстроенная, переодевалась за радиатором. Огнев, сидя к ней спиной, молча, будто бы спокойно, разгримировывался. Но вот он взглянул в зеркало, и в глазах его Алена подсмотрела настоящее отчаяние. На ходу застегивая юбку, пробралась к нему. И вдруг, вместо того чтобы подбодрить, как хотелось, сказала почти грубо:
— Ты-то чего киснешь? Первый раз играешь, и уже тебе надо без сучка? Гений! Это вот мне… — И, вконец расстроившись, поскорее ушла за радиатор.
На второе выступление ехали в «газике». Олег усадил Алену и Огнева и втиснулся между ними.
— Разберемся, братишечки, хладнокровно в этой запутанной ситуации…
— Перенервничали, — резко перебил его Саша, — первую сцену вытянули и почили на лаврах: все, мол, должно получиться, — закончил он упрямо.
Алена удивилась его уверенности. Однако Саша оказался прав: во втором выступлении первая сцена прошла неплохо, зато вторая сильно поднялась. Алена не удержалась и сказала Олегу:
— Черту была нужна репетиция! Если бы не дурацкий скандал, и первый раз не завалили бы.
Уже на четвертом спектакле с Огневым появилось это чудесное ощущение крепкой связи и от этого — свободы, силы — все могу, ничего не боюсь. Но Алена уже хорошо знала, что свободой этой надо пользоваться осторожно. Конечно, играли «В добрый час!» иногда лучше, иногда хуже, но всегда последнюю сцену смотрели из-за кулис товарищи. А это много значило: не станут же люди по своей воле двадцатый раз смотреть то, что плохо.
Сама Алена влюблялась в роль все сильнее. И когда Миша, по обыкновению читая вслух письмо Анны Григорьевны, прочел: «В добрый час!» будем ставить. Пьеса хорошая, — чем больше читаю, тем больше вижу интересного, — одним словом: «влюбилась», — Алена несколько дней ходила праздничная: над образом Галины, много открывшим, принесшим столько волнений и успеха, очень хотелось работать.
Огнев сразу и накрепко вошел в репертуар и в жизнь бригады. И хотя официально он не числился в ее составе и бригадиром по-прежнему оставался Миша, — во всем чувствовалась огневская рука. Теперь в «половинках» на полевых станах Огнев иногда читал отрывок из «Тихого Дона», стихи Маяковского, Есенина, Багрицкого, Твардовского. Его отлично слушали, всегда кричали: «Еще!» Однажды, когда он прочел «Секрет молодости», из зала раздался голос пожилого полевода: «Вот то-то! Молодежь — почетное звание, а не год рождения! Кое-кому заработать бы надо это звание!» Аудитория хлопала, послышались возгласы: «Правильно, дядя Игнат!» Очевидно, знали, о ком речь.
Как-то после есенинских строк
вдруг взволнованно и строго отозвалась девушка: «Нет, уж пусть рукам воли не дают». Когда он читал отрывок из «Тихого Дона», многие в зале плакали.
Алена и сама не раз смахивала слезу, слушая его, она чувствовала, как в смерти Аксиньи воскресает его личное горе. Сначала она очень жалела Сашу, но он не очень-то нуждался в ее сочувствии. Она интересовала его только на сцене, тогда в его глазах светилась тревожная глубокая нежность, и Алене было легко любить его. Но едва они остывали после концерта, между ними опять почему-то устанавливались нелепые, непростые отношения. Разговаривали мало и только на людях, а оставаясь случайно вдвоем, молчали, как чужие, словно не было у них общей работы, общей повседневной жизни, общих интересов. Он смотрел на нее какими-то плоскими глазами, будто захлопывались ставни, закрывая глубину, живое человеческое тепло. Замечаний по поводу отрывка почти не делал, если случалось, говорил сухо, но без злости. А в жизни, со времен деевской истории, каждое ее слово, каждое движение будто мешали ему; казалось, он все время старался доказать, что она пуста, тщеславна и даже глупа.
Однажды в дорогу ей пришлось надеть белую блузочку — темные не просохли после стирки. Олег спросил необидно:
— Это чтоб грязь виднее была?
А Огнев преядовито пояснил:
— Нет, чтобы сразу было видно первую артистку.
Когда чужие люди говорили ей что-нибудь приятное, он смотрел с такой иронией и удивлением, будто в ней ровно ничего хорошего нет и никому она не может понравиться. В начале поездки она совершенно не задумывалась о том, что говорит, что делает, что надевает. Теперь она с оглядкой на Огнева думала, что еще может «вывернуть» он. А вчера… уж совсем безобразный случай…
На вокзале их провожала молодежь — садоводы из плодопитомника, где они играли, и одна девушка подарила Алене три розы. До отхода поезда Глаша, Олег и Алена шутили с молодыми садоводами и потом долго, стоя на площадке, махали им.
Когда втроем они вошли в купе, сесть оказалось негде: бестолковая Маринка по обыкновению что-то потеряла, перекладывала вещи и оккупировала всю скамейку. Алена весело потребовала:
— Ну-ка подбери барахлишко!
Огнев, передразнивая ее интонацию, словно продолжил:
— Дорогу примадоннам, засыпанным розами!
— Завидно? — вызывающе бросила ему Алена.
— Ужасно! А уж когда станешь подвизаться на эстраде и на афишах будут про тебя писать аршинными буквами…
— Почему на эстраде? — удивился Женя.
Сама Алена от злости онемела.
— Да этой премьерше необходимы овации, поклонники, эффекты, блеск и треск. А на эстраде…
Его унимали и Глаша, и Зина, и Миша, Олег орал, а Саша лез в бутылку и говорил такое…
Алена ушла из купе. Стоя в коридоре, чуть не разревелась от обиды. «Примадонна? Премьерша? Аршинные буквы, эстрада!» Почему? Ну, почему?
— Нос-курнос! — шепотом позвала Глаша, приподнимаясь на постели. — Айда умываться!
Алена проворно встала. «Нос-курнос» ее дразнили девчонки после одного случая в колхозной бане. Концерт кончился, разгримировывались. В зернохранилище, чуть приоткрыв дверь за кулисы, несмело заглянула какая-то женщина:
— Может, помыться девонькам желательно? В баньке вода горячая!
Для Глаши и Алены смыть дорожную пыль, семь потов от трудов и волнений и грим, — об этом можно было только мечтать. Зина с Маринкой тоже не отказались от такого удовольствия.
Пожилая банщица, сидя на лавке, ласково наблюдала за девушками. Алена, как всегда, наслаждалась в баньке — плескалась, драила спины подругам, пела, слушая, как отдается звук в котле.
Женщина долго следила за ней и вдруг сказала:
— Однако беды от тебя мужики примут, девонька! Больно складна да приманчива!
Алена поймала недобрый взгляд Маринки, смутилась: Маринка хорошенькая, Зина тоже красивая… Глаша пошутила:
— Что вы, тетенька, она ж у нас курносая!
Тетенька отерла рот ладонью:
— Маленько-то нос курнос, да к месту он.
С той поры Алену и стали дразнить «нос-курнос», а Зинка — ужасно она любит посплетничать! — разболтала всем мальчишкам. И вот тут впервые Алена встретила этот удивленный, иронический Сашин взгляд, словно говоривший: «И что в ней может нравиться?»
Когда Алена и Глаша вернулись, все уже поднялись. Только Женя с полузакрытыми глазами никак не мог попасть ногой в брючину.
В дверь энергично постучали. Это Арсений Михайлович пришел с пачкой писем.