Алена решила спеть «Не брани меня, родная». Но не оказалось нот, и, пока аккомпаниаторша подбирала удобную Алене тональность, Алена не только не разволновалась, наоборот, почувствовала, что дыхание успокоилось. Ей показалось, что спела она хорошо, даже немного похоже на Обухову. Сольного танца у нее не было, и она попросила Петра Эдуардовича дать задание. Он глянул ей в глаза и сказал:
— Расставьте по кругу с одинаковыми интервалами восемь стульев. Поточней и поскорей.
Аккомпаниатор начала медленный вальс, Алена оглядела пространство, прикидывая, как выстроить в нем круг, сосчитала свободные стулья — их было семь — «придется у кого-нибудь попросить восьмой», и двинулась за стульями. Вальс сменился маршем, Алена схватила два стула и почти бегом отнесла их на место, поставив один против другого, наметив таким образом как бы диаметр круга. Следующие два она поставила так же, один против другого, разделив теперь круг на четыре равные части. Дальше было уже проще расставить в промежутках остальные. Пианистка заиграла что-то очень красивое, и под эту мелодию, то быструю и беспокойную, то мягко затихавшую, Алене стало особенно приятно двигаться. Она видела, что экзаменаторы переговаривались, это не мешало ей. Она решила, что восьмой стул попросит у Агнии, сидевшей с краю. И, ставя пятый, Алена взглядом показала ей, чтобы та встала. А когда она поставила седьмой стул, Агния уже поднялась, выдвинув ей навстречу свой. Чувствуя, что все у нее идет хорошо, Алена легко подбежала к Агнии и, повернувшись, направилась со стулом к последнему свободному месту. Но, дойдя до середины круга, остановилась: на свободном месте был уже поставлен стул, а Петр Эдуардович, скрестив руки на груди, стоял перед Столом комиссии и выжидательно смотрел на Алену небесно-голубыми колючими глазами. Что он хочет от нее? Зачем поставил стул? Что должна она теперь сделать? Смутно почувствовала, что нельзя оставаться вот так растерянной, что все ждут какого-то решения, да и музыка не позволяла бездействовать. Алена сделала шаг, поставила свой стул в самом центре круга и решительно села на него. Она не успела взглянуть на Петра Эдуардовича, так быстро он отвернулся к столу комиссии. Пианистка перестала играть, и в неожиданно наступившей тишине все услышали: «Шесть, по-моему!», сказано отрывисто металлическим тенором. Что это значит, Алена не сразу поняла, но почувствовала, что понравилось, это отразилось в сияющих глазах Галины Ивановны.
— Поставить обратно? — спросила Алена. Ей очень хотелось еще двигаться — ходить, бегать, кружиться под музыку, даже танцевать, и уж ничуть не смущало то, что на нее смотрели.
— Нет, благодарю вас. Идите на место, — ответил Руль. — Следующий.
Алена неохотно вернулась на место. Внимательно слушая и следя за всем, что происходило в зале, она в воображении выполняла все задания Петра Эдуардовича и пела с каждым экзаменовавшимся. Эдик расстроил ее — не мог пропеть ни одной ноты и ходил по кругу, будто не слышал музыки. Агния привела Алену в восторг. Она пела романс Алябьева, и голос ее грустил и звенел удивительно согласно с роялем. Танцевала она какой-то эстонский танец — быстрые, ловкие, стройные ножки так и взлетали, каждое движение было грациозно, легко и настолько сливалось с мелодией, как будто в нем самом играла музыка. И Алена радовалась, видя, что Агния нравится.
Когда к роялю подошла Зина Патокина, Алена почувствовала в себе недобрый, ревнивый интерес.
Все в Зине, решительно все казалось ей идеально красивым. Начиная с толстой косы, короной уложенной вокруг головы, и кончая тоненькими, как у жеребенка, длинными ногами. И вышла Зина свободно, горделиво, словно на ней было парадное платье, а не трусы и футболка. И походка ее и полуулыбка на ярких губах словно говорили: «Я знаю, что на меня приятно смотреть — пожалуйста, смотрите».
Она положила; на рояль толстую папку нот и, кокетливо улыбаясь, сказала пианистке.
— Пожалуйста, выберите любые.
И Алена с удовольствием на сей раз отметила, что голос у Зины писклявый, а манера говорить — вульгарная.
Аккомпаниатор ответила:
— Возьмем, что сверху лежит, — и, поставив ноты, сыграла короткое вступление.
«Мне минуло шестнадцать лет…» — запела Зина. Высокий ее голос звучал свободно, чисто и мягко, без той смешной писклявости, которая слышалась у нее в речи. Да, пела она хорошо, и от этой мысли что-то сжалось в Алениной груди.
— Вы учились пению? — спросила Анна Григорьевна, когда Зина кончила романс.
Она сделала святое простодушное лицо и ответила:
— Очень немного.
— Танцуйте! — отрывисто приказал Руль.
— Могу испанский танец… — Зина проворно вытащила из чемоданчика зеленую атласную юбку с черными тюлевыми оборками.
Танец показался Алене великолепным. Чего только Зина не выделывала — выгибалась, и кружилась, и постукивала каблучками, а тонкие, белые руки то играли широченной юбкой, то будто вились вокруг узкой талии, прищелкивая пальцами, словно кастаньетами.
Глаша — ее группа экзаменовалась позднее — застала Алену сидящей на кровати в мрачных размышлениях.
— Объясни, пожалуйста, этот загадочный ребус! — садясь рядом с Аленой, возбужденно заговорила она. — Что они сегодня от нас хотели? Что они смотрели?
Алена пожала плечами.
— А ты чего кислая? — вдруг накинулась на нее Глаша. — Телосложением — богиня, пела, говорят, — блеск. Рулю нос утерла, и он сказал, что ставит тебе шестерку!
Алена оживилась немного, но Зина Патокина так и стояла у нее перед глазами.
— Многие лучше меня.
Вечером Галина Ивановна последний раз перед конкурсом просматривала отрывки. Когда Алена с Эдиком в назначенное время тихонько вошли в аудиторию, Зина с Валерием стояли обнявшись, и Зина говорила драматическим тоном: «Иди. Будь бодр и весел. Ты видишь, я улыбаюсь тебе». Затем Валерий пошел в кулису, а она старательно смотрела ему вслед, подняв руку.
— Значит, тот кусок выбрасываем — и так длинный отрывок, и попроще, Зина, попроще! — сказала Галина Ивановна. — Завтра сами поработаете.
Какой грубой, ничтожной показалась Алене ее роль по сравнению с той, что досталась Зине! Там благородные, сильные чувства, страдание, настоящая любовь. И отрывок большой. А у нее… один листок, и что за глупые слова!
Алена с отвращением начала репетировать и думала совершенно не о том, что делала, — Зина так и стояла у нее перед глазами. То белые руки мелькали в зеленых атласных волнах, то представлялась она со вздетой рукой, такая изящная, нарядная…
— Подождите! Что с вами сегодня? — с недоумением и огорчением спросила Галина Ивановна. — Устали, что ли?.. Вы, Лена, какую-то мелодраму играете. И все сама с собой, без партнера. Ведь Лариса не от горя, а от скуки Елесю заманивает. Давайте сначала.
Они повторяли еще и еще, но Алена чувствовала, что каждое ее движение неловко, слова бессмысленны. И чем больше пыталась помочь ей Галина Ивановна, тем яснее было, что дело плохо.
— Я не могу, — наконец проговорила Алена сдавленным голосом. — Это не моя роль.
— Что за глупости! — рассердилась Галина Ивановна. — Кто сейчас может определить, какая роль ваша и какая не ваша? Отлично у вас шел отрывок, и вдруг выдумали. Глупость какая!
Неожиданный гнев Галины Ивановны заставил Алену собраться. Снова начав отрывок, она следила за своей походкой и, поворачиваясь, добивалась, чтоб юбка поднялась колоколом, при этом не забывала поглядывать на Эдика, видит ли он, как интересно она поворачивается. И мысли о Зине как-то сами собой выскочили из головы. Галина Ивановна посмотрела отрывок до конца и, довольная, сказала:
— Ну вот! А еще сомневаетесь, ваша ли это роль! — Вдруг она расхохоталась. — Все вы хотите героинь играть со страданиями — знаю. Ну, успокойтесь, все будет отлично, помните только: от скуки она заманивает своего вздыхателя, а не от горя. И старайтесь как можно ловчее показать себя перед ним. Завтра еще поработайте, закрепите.
Когда Галина Ивановна ушла, повеселевшая Алена спросила Эдика, в какое время и где они будут завтра репетировать. Он отвел глаза в сторону: