— Напишем в министерство сами. А театр назовем именем Рышкова.
Огневу, Березову и Хорькову поручили сочинить письмо. Но прежняя вера, увлечение и сплоченность не вернулись.
Тамара Орвид из параллельной группы осторожно сказала:
— Меня, пожалуй, муж не отпустит…
Никто не ответил ей.
Коля Якушев, хитроватый парень, опустив голову, забормотал:
— А у меня мамаша сильно хворает…
— За три-то с половиной года, может, поправится? — спросил Женя.
— При чем тут мамаша? — ядовито заметил Сережа Ольсен.
— Да какая разница: мамаша или не мамаша… Не хочешь ехать — не надо. Кто еще не хочет?
…Шумели, стонали под ветром деревья, солнечные зайчики бегали по верхушкам — пришло время идти домой, а жалко расставаться с лесом, где так свободно думалось…
Глава седьмая. Лиля Нагорная
Мыло пенилось в корыте, пена поднималась, как облако, — хорошо стирать в дождевой воде! И хорошо, когда никто тебе не указывает!
Сегодня воскресенье: мать с Петром Степановичем с утра уехали к его родственникам в пригородный колхоз за кадушками для капусты и огурцов, вернуться обещали только к вечеру. Из дому не уйдешь: надо присмотреть за братишками, накормить кур и поросенка, и Алена решила стирать.
Третьего дня набежало почти две бочки воды — дождь проливной шел. Мальчики помогли ей развести костерок, разожженный между кирпичами, под чугуном, где кипело, пузырилось и плюхало белье.
Степа убежал на огород накопать картошки к обеду, с Аленой остался ее любимец Лешка.
Денек выдался серенький, прохладный, но Алене было жарко. Еще бы: какую гору белья настирала, и все — как снег! Конечно, и спину поламывает, и руки задеревенели, но это ерунда, пройдет!
— Ты любишь стирать? — спросил Лешка, подбрасывая сучья в огонь.
— Люблю? — с удивлением спросила, в свою очередь, Алена. — Я не стирать люблю, я люблю, чтобы хорошо получалось. — И, поглядев на братишку, подумала: «А ведь чудно, когда принималась — проклинала белый свет, а сейчас вроде и нравится. Любую работу можно делать с душой, если она получается. А может, наоборот? Всякая работа получается, когда делаешь с душой?» Алена вдруг засмеялась: «Тупица! Год учили, что главное — цель!» Она бросила отжатую наволочку в лохань, где возвышалась гора уже прокипяченного и отстиранного белья.
— А мама сказала, что мне так не выстирать!
Лешка оценивающим взглядом посмотрел на белье в лохани.
— Вообще чистое. — Потом вздохнул: — Степашка тоже на подзадор что хочешь сделает. Прошлым летом червяка съел, — мальчик пожал худенькими плечами. — А я так не могу.
— Я не на подзадор вовсе, — стала оправдываться Алена. — Маме-то самой тяжело, а мне не дает — боится, что не справлюсь!
— Мама тебя жалеет, — объяснил Леша.
Алена смутилась — уже не в первый раз братишка удивлял ее. Как же она, будущая актриса, не, поняла, что сердитые слова матери: «Чего зря дрызгаться — разве справишься? Все равно мне перестирывать!» — скрывали заботу о ней, а не о белье. А главной причиной Алениного рвения был, конечно, задор… И мысли побежали по привычной уже дороге: хорошо это или плохо? Если плохо, почему? И как воспитывать свои чувства? Когда играешь, можно сто тысяч раз обдумать, проверить на репетициях. А как поступать в жизни?
— Почему люди говорят не то, что думают? — спросил Алеша.
Алена изумленно выпрямилась.
— Кто тебе сказал?
— Сказал? — Алеша усмехнулся. — Сам замечаю.
— До чего же ты умница! — восхищенно воскликнула Алена и, забыв, что перед ней девятилетний ребенок, хотела было рассказать, как много написано об этом у Станиславского и как важно для актера как раз это умение докопаться, понять, что думает человек, когда говорит совсем о другом.
С улицы донесся голос почтальона тети Нади:
— Дома кто есть? Письмо тут артистке вашей.
Письма Алене приходили нередко, больше всего от Жени (в стихах и прозе), писали Агния, Глаша и Олег. На этот раз почерк она не сразу узнала. На листке, вырванном из тетради, стояло всего лишь: «Ленка! Если ты действительно друг — приезжай не позже двадцать пятого. Не приедешь — проклятую литературу провалю. Лиля».
Точно сквозняк ворвался в голову Алены, Конечно, Лилька провалит. Не умеет сама заниматься. Если к двадцать пятому… Ехать сутки, а сегодня уже двадцатое — значит, выезжать через четыре дня! Мама расстроится, и Лильку бросить нельзя…
Алена сдружилась с Лилей еще в дни первых зимних каникул. Глаша уехала к родным в Щербаков. Агния — к матери в Таллин. Алену тоже тянуло домой. Но провести каникулы в этом, еще так мало знакомом ей городе, вдоволь походить в театры, музеи, осмотреть исторические места, наконец, просто побродить по улицам, садам, набережным было слишком заманчиво — и она домой не поехала.