Глава десятая. Самоотчет
В один из первых дней четвертого семестра, между лекциями, Огнев сделал краткое сообщение: в связи с тем, что в последние месяцы курс разболтался, треугольник предлагает цикл собраний-самоотчетов, чтобы выяснить, кто чем дышит, понять, почему на курсе начался разброд.
Алена сразу насторожилась, почему-то показалось, что этот «цикл» направлен против нее.
— Первым в ближайшую среду мы предлагаем самоотчет «колхоза имени Петровой». То есть Петровой, Яхно, Амосова и Лопатина. Вопросы есть? — закончил свое сообщение Саша.
Огнева обступили, допрашивали: что такое «самоотчет», в чем отчитываться — в творческих или человеческих вопросах?
— Творческое от человеческого неотделимо, — ответил Огнев категорически. — Стандартной формы нет. Кто как хочет, так и расскажет о себе.
— И для чего, например, мне нужен этот «спектакль»? — протянул Джек.
— А если курсу нужен? — крикнул Олег.
— Разве все на свете должно делаться только для тебя? — с наивностью спросила Агния.
— Не хочет — не надо, без его самоотчета обойдемся, — отрезала Глаша. — Предлагаем поговорить по-товарищески, указать друг другу и на положительное, и на недостатки, ошибки.
— Разделают нас под орех, — сказала Лиля с деланно тяжелым вздохом.
— Тебя-то еще неизвестно, разделают ли, — нарочито громко ответила Алена. — А уж меня раздерут на клочья, налепят ярлыков, заклеймят позором. Пошли!
— Все только о тебе и думают! — раздраженно крикнул вслед ей Олег. — Центропуп Вселенной!
— Да ведь ясно сказано: дело добровольное, — сказала Глаша. — Кто не хочет, кто боится…
Алена остановилась:
— Боится? Это вас-то? Идеальные герои! Прикажете отчет в письменном виде?
— Подпись в месткоме или у нотариуса? — подхватила Лиля.
— Нечего ломаться, — оборвал Миша.
Саша только дернул плечом и отвернулся.
— По-человечески, будете или не будете отчитываться? — спросила Глаша.
— Ах, пожалуйста, пожалуйста!
Алена смутно ощутила, что делает опасный поворот. Но отказаться, чтобы подумали, что она струсила? Конечно, нет. Только зачем было задираться? Впрочем, все равно. Что, в конце концов, произошло страшного? Кому какое дело? Ну, перехватила с развлечениями, ну, хуже работала, ушла из «колхоза». Ну, тройку схватила — так сама же и осталась без стипендии, и никого это не касается. Имеет человек, в особенности художник, право на ошибки? Алена отлично понимала все, но… одно дело понимать самой, и совсем другое — признаться перед товарищами.
Первый самоотчет прошел шумно.
Аудитория была ярко освещена, празднично убрана: стал президиума покрыли плюшевой скатертью, по стенам висели плакаты:
«Надо, чтобы все дело воспитания, образования и учения современной молодежи было воспитанием в ней коммунистической морали. Ленин».
«Актера нельзя воспитать и обучить, если не воспитать в нем человека. Ермолова».
За стол президиума пригласили Анну Григорьевну, Галину Ивановну, Мишу, выбранного председателем, и секретарем — Сережу. Один стул остался свободным — Огнев сказал, что Валя Красавина придет позже — ее вызвали в райком.
У Алены с ней были не близкие, но добрые отношения, однако присутствие Вали как представителя институтского бюро комсомола не радовало. К тому же Валентина дружила с Глашей.
Каждый из членов «колхоза» коротко рассказал, как живет и работает, чего хочет достичь, какие свои недостатки знает и как старается их преодолеть, объяснил тот или иной свой поступок, и каждый по-своему упоминал об уходе Алены. Все считали и себя виноватыми, но Глаша сдержанно добавила, что «к сожалению, Алена все же показала себя как личность легкомысленная и склонная к богеме». Олег, кипя и размахивая руками, назвал Алену ренегаткой, зазнавшейся, зарвавшейся, оторвавшейся. Женя мрачно сообщил, что он не может судить объективно, так как «глубоко разочаровался в Елене Строгановой». Даже кроткая Агния огорченно признала: «Аленка слишком уж самолюбивая и упрямая стала».
В прениях больше всего говорили о Глаше. Как бессменный староста она досадила многим — ей припоминали обиды чуть ли не полуторагодовой давности, упрекали ее в нетерпимости, деспотизме. Но говорили о Глаше и много хорошего.
Агнию на курсе любили за исключительную доброту, деликатность, незлобивость. Только Джек, да и то с необычной для него мягкостью, заметил:
— Извини, но иногда твоя доброта — на грани беспринципности.