Алена бежала, расталкивая прохожих, попадая в лужи, пересекая улицу, чуть не угодила под машину. «Такого не может быть, такого не может случиться», — твердила себе.
В справочной Алену долго не могли понять, потом бесконечно звонили «на гинекологию», наконец выяснилось, что больная еще не поступила из операционной.
— Можете подождать, если волнуетесь, — с профессиональным участием сказала дежурная.
«Жива?» — подумала Алена. Сделав несколько шагов, почти упала на деревянный диван. Надо ждать.
Прямо против нее, за широкой стеклянной дверью, то и дело мелькали фигуры в белых халатах. Над дверью по большому циферблату стенных часов, будто цепляясь за все деления, еле ползла длинная стрелка.
«Как я смела оставить вчера Лильку!.. Что Лилька пережила за эту ночь? Как решилась?» — без конца спрашивала себя Алена. Каждый белый халат за стеклянной дверью, каждый звонок телефона в справочном, как удары, вздергивали ее. «Нет, не может быть. Такого не может быть», — шепотом повторяла Алена, чтобы оттолкнуть это подступившее «такое», от чего становится душно и черно.
Прошло двадцать шесть минут. Там, в коридоре, к двери подошли две белые фигуры и остановились. Одна из женщин с хмурым выражением лица слушала другую, а та, другая, сильно жестикулировала, и мелкие волнообразные движения рук показались знакомыми. Алена бросилась к двери, стукнула в стекло и позвала отчаянно:
— Ремира Петровна!
— Леночка! — Увидев ее, Ремира торопливо, с подчеркнутой признательностью, обеими руками пожала руку врача и выпорхнула в вестибюль.
Из ее многословного, стремительного и крайне бестолкового монолога Алена поняла, что Лиля жива и непосредственная опасность миновала — лишь бы не было общего заражения крови. Ремира Петровна, упиваясь своей ролью обманутой благодетельницы, в чем-то упрекала Алену и с неуместной патетикой, как очень плохая актриса, возмущалась неблагодарностью Лили.
— В нашем доме позволить себе такое! — Она всплескивала холеными руками, прижимала их к груди. — Мы-то считали ее девочкой, верили в чистоту! И почему было не посвятить меня? Обошлось бы все без скандала! А теперь уж по всей лестнице пресс-конференции! Слава богу, Николая Ивановича нет дома. И разве ее родители поверят, что мы не знали?
Ремира Петровна вдруг заторопилась, обрадовалась, что Алена остается.
— Все выясните. И о передачах — что нужно? И позвоните, милая!
Еще два часа просидела Алена между вешалкой и справочным. Во рту стало сухо и горько, спину ломило, в груди, казалось, все вынуто — пустота.
Она дождалась Лилиного врача, терпеливо выслушала нотацию и тогда узнала, что «самочувствие больной удовлетворительное, температура — тридцать пять и пять. Заражение, надо полагать, не наступит, необходимые меры приняты».
В институт Алена попала в обеденный перерыв, отыскала в столовой Глашу, и, по счастью, ничего рассказывать ей не пришлось: обеспокоенная долгим отсутствием Алены, она сама позвонила Шараповым и уже знала все.
— Уж раз случилось, — грустно и сердито сказала вдруг Глаша, — родила бы. Вместе бы вынянчили.
Алена до того ненавидела Гартинского, что ей даже в голову не приходила эта мысль. Да и какая из Лильки мать?.. Да еще как отнеслись бы к этому ее родители?..
— Полюбила бы ребенка и совсем другая стала бы, — тихо сказала Агния.
На миг Алене вспомнился осиротевший Лешка, беспомощный, доверчивый, теплый. «Маленьких детей легко любить», — сказала когда-то Лилька.
У входа в институт Алена столкнулась с Джеком.
— Ну и вид: зеленый в желтую крапушку! — Он было обнял ее за плечи, но она увернулась, и Джек покровительственно сказал ей вслед: — Держись, Прекрасная Елена! Все проходит, а талант остается!
Только тут Алена вспомнила, что вечером надо отчитываться. Она не ощутила ни малейшего беспокойства — что теперь может быть страшным для нее?
Алена вернулась из больницы только в половине седьмого: с передачей отправила Лиле записку и ждала ответа, потом добивалась разговора с дежурным врачом и опять ждала. Собрание начиналось в семь, но идти в общежитие не хотелось — устала, и она спустилась в пустую столовку. Запивая булку остывшим, чаем, Алена глубоко задумалась, пригревшись у батареи. Какими пустыми, крикливыми казались теперь язвительные монологи, придуманные для самоотчета. Право на ошибки! А если за них расплачивается другой? Ох, только бы хватило сил!