Череп был изрезан крест-накрест, расколот посередине яростным ударом Альварда, и больше не затягивал в себя взор человека – но колдовство в нём ещё жило. Он низко гудел – так низко, что его звучание, наверное, находилось вне пределов человеческой слышимости. Но Альвард теперь обладал более тонким магическим слухом, и расслышал эти страшные звуки. Неистово стремясь уничтожить ненавистную громадину, Альвард по какому-то наитию нащупал амулет, сорвал его с груди и зажал тремя первыми пальцами – после чего выбросил руку прямо к черепу.
Из амулета раскрывающейся воронкой – закручиваясь, словно хобот смерча - вырвался золотисто-алый огонь, и охватил инфернальный череп.
Череп кричал.
Этот ужасный звук врезался Альварду в память на многие годы.
Спустя несколько минут, когда огонь начал стихать, он низко охнул, осел вниз и рассыпался в прах, подняв тучу пепла.
Позади Альварда полукругом собрались все норскены – они смотрели на ярла, как на полубога. Зрачки его глаз были обведены кругами золотого света.
Альвард моргнул – и в тот же миг внутренним взором он увидел, как от места, где только что лежал зловещий череп, семью искорками разбежались пурпурные огоньки. Эти огоньки бежали ровно по линиям, поддерживавшим как внешние, так и внутренние вершины магической фигуры. И все остальные опорные точки в следующие несколько секунд попросту развалились, а от центра разрушенной гептаграммы разнёсся во все стороны, подобно позёмке, вихрь серого праха.
- Славьте Альварда Торгильсона, ярла Горного Престола! – проревел Снорри, и все четырнадцать норскенов, разом вскричав победным воплем, вскинули вверх мечи и топоры.
- Полноте, друзья, - мягко, но отчётливо сказал Альвард. – Смотрите, медальон угасает… похоже, мы действительно справились! Я думаю, можно отправляться обратно в Моркхайм.
И не успели норскены в полной мере насладиться этой открывшейся перед ними перспективой, как их потрясло нечто новое.
Поочередно вокруг них, в разных частях мёртвой деревни, раздались глухие, но тем не менее вполне слышимые хлопки, и тогда из земли с шипением вырвались столпы пламени – очень тёмного насыщенного пурпурного цвета. Число этих столпов было семь, и вырывались они по большинству как раз в тех точках, которые совсем недавно уничтожил Альвард.
Сам же Альвард со всё возраставшим беспокойством наблюдал, как на медальоне опять начала пульсировать новая руна – только теперь уже не красным, а чёрным цветом.
- Мне знакома эта руна, - пробормотал Альвард, - и она не сулит нам ничего доброго… что же это…
- Кажется, ты что-то сделал не так, - вполголоса предположила Ингрид.
- Такого не может быть!.. – с ужасом прошептал Альвард. – Я должен был прекратить всё творящееся здесь зло, разрушив гептаграмму! Именно она служила его концентрацией, направляла его сюда, в наш мир, из неведомых глубин преисподней… я видел это.
- Значит, зло настолько окрепло, что ему не помешало разрушение этой гептаграммы, - вновь сделала догадку Ингрид.
- Но это же безумие! Такого просто не может быть! Я разрушил злые чары, и вся мерзость, идущая сюда, должна была сгинуть в небытие вместе с этой сплетённой фигурой!
- Я слышал кое-что об этих вещах, - вступил в их беседу Фростгильс. – Мудрецы в моём клане рассказывали старые легенды – о том, что великие заклинатели прошлого разрабатывали особые фигуры не только для того, чтобы призывать сверхъестественные силы, но и чтобы сдерживать их.
- Но гептаграмма - это традиционный символ зла, призывающий враждебные человеку силы!
- Так в том-то и дело, что это имеет обратную сторону, - спокойно возразил Фростгильс. - Возможно, ярл, колдуны Тронфъялла учили тебя по лекалам и непреложным догматам светлых магов Арданты, однако мой клан всегда жил на границах древнего царства льда и мрака – Наттгарда - и более прочих норскенов сведущ в тёмных материях. Похоже, разрушение гептаграммы вызовет - возможно, здесь, а, быть может, и где-то в окрестностях - скорый прорыв тёмных сил. Вот о чём говорит руна, что разгорается сейчас на медальоне волшебника.