Он словно вышел из мясорубки, болело и ныло все тело. Тело, которое он при этом ощущал, словно чужое. Так, будто одолжил его. Снял в рассрочку. Что-то изменилось в нем.
Подумав еще немного, он неожиданно понял: то чувство, что мучило его, ушло. Та странная тень, висевшая над ним, зудение – его больше не было. Он был свободен.
Понимание этого наполнило его настоящим счастьем. О, да, он чувствовал себя по-настоящему счастливым. Несмотря на вялую боль во всем теле. Странно чужом, но подчиняющемся ему теле.
Его болезнь ушла. И он будет жить. «Ты никогда не умрешь», - прошелестели эхом в сознании недавно услышанные слова. От кого? когда?.. Он вроде бы помнил что-то тогда
(в том доме)
но оно, это понимание, таяло, уходило от него, точно увиденный утренний сон. Развеивалось, вместе с утренней прохладой, льющейся из настежь распахнутого окна.
Он будет жить, он не умрет. Он счастлив. Виктор радостно рассмеялся в расцветающий красками день.
Этот мир, воистину, прекрасен.
Отправившись на кухню, он принялся готовить себе молочную кашу. Засыпал хлопья в эмалированную кастрюлю. Можно было потихоньку собираться на работу, в институт. Его лекция, которую он должен был прочесть, начиналась в половину десятого. Время еще было. Поставив кастрюлю на огонь, он машинально нагнулся над умывальником, чтобы ополоснуть лицо, глянул в зеркало, и…
Его точно пронзило током, он отшатнулся и закричал.
В зеркале его не было. В нем не отражалось ничего.
Совсем ничего, кроме светящегося белого шара. Который вращался, вращался.
Крича, схватившись за голову, он выбежал в коридор, мотая головой, чужой головой, из стороны в сторону, точно кукольной неваляшкой, ванькой-встанькой. И в этот миг громко прозвучал звонок. Который заставил его остановиться, перестать кричать.
Он подошел к двери, глянул в «глазок».
На пороге его двери стояли трое. Трое людей, и каждого из них он знал. Впереди всех находился его давешний доктор, Валентин Семенович Тавроцкий, в своем плотно сидящем пальто, его серебристая бородка топорщилась, стекла очков сияли, а весь вид был необычайно торжественный. И где-то самодовольный. За его правым плечом находилась пожилая женщина, знахарка, во внешности которой проглядывало что-то цыганское… его вчерашняя знакомая. Она улыбалась добродушной, почти материнской улыбкой, морщины-наросты у ее рта топорщились, шевелились, словно клобок маленький ужей. Темные глаза-омуты прожигали насквозь сквозь «глазок», их ужасные глубины таили в себе некое знание, но в них было так мало человеческого… почти не было ничего, в этих всезнающих глазах. И, наконец, слева от доктора, позади остальных, находился «Пьеро». Тот самый старый идиот, в драном клетчатом пиджаке, что стоял внизу под домом... где он все же побывал. Он все так же размахивал рукавами, вычерчивая неясные геометрические фигуры, исполняя какой-то обряд. Розовый обод будто накрашенного рта сиял сквозь скважину, подобно неправильной кровавой кляксе. Пьеро подмигивал ему правым глазом. А в другом, блестящем глазу разум и безумие танцевали пестрый карнавал.
Холод пробрал его насквозь, забравшись в самое сердце. Все-таки его сердце. Настоящей, маленькой малиновой подушечке, которая нынче содрогалась под бешеными ритмичными ударами молоточка, эхом отзывающемся глухим напряженным гулом в его ушах, словно некий судья, решивший призвать к порядку заседание, отчаянно требующий полной тишины.
Время остановилось.
Трое перед его дверью. Размалеванные губы «Пьеро» светились в «зрачок», точно были покрыты яркой флюресцентной краской. Доктор перебирал серебристую бородку, а старуха-цыганка довольно улыбалась. Они ждали. Они пришли за ним.
И тогда он снова закричал. Ему казалось, он кричит громко, но из горла вырывались лишь нечленораздельные звуки, отдаленно напоминающие коровье мычание. Он ринулся прочь от двери, внутрь, в свою комнату. «Мой дом – моя крепость». Он не откроет дверь, ни откроет никому. Он накроется одеялом и останется здесь. Сколь настойчиво бы не звонил звонок.
В прихожей раздался негромкий звук, точно хлопок. Это входная дверь легко и непринужденно ушла с петель, с ужасом понял он, словно бы не была бронированной. Все кончено. Или, быть может, все только начинается?..
- Не бойся, - сказал доктор Валентин, рывком поднимая его, жалкого и вцепившегося в себя, в свое чужое тело, с кровати. – Ничего не бойся.