Возможно, подумал он, именно поэтому ему не спится. Иногда полезно так стоять и думать над водой, над тихой ночной симфонией волн. Мысли приходят не горькие, а скорее... важные. Как откровение. Глубокие, как морское дно в этом районе. В обычное время ты никогда не успеваешь подумать, все движется, все бежит, уходит от тебя. А такое случается изредка - когда ты не спишь. И мысли посещают тебя. Приходят ниоткуда, позволяя окинуть все ценным взором со стороны. Себя и свою жизнь. И есть еще что-то. Море. Проплавав столько лет, Анатолий Васильевич для себя твердо знал одно: оно живое. Море видит и слышит тебя. Живет своей жизнью. Но только ночью, в редкие бессонные ночи ты соприкасаешься с ним, с его жизнью, можно сказать, настолько вплотную. Ты чувствуешь: оно совсем рядом. Ночное море - не такое как днем - словно гигантский древний организм, что на краткие минуты поднимается оттуда, из бездонной толщи, и ты ощущаешь его незримое присутствие. Как сейчас.
Но что-то еще тревожит Анатолия Васильевича, пробивается сквозь его слегка отстраненное созерцание, на фоне нарастающей дремоты (идти спать-то все равно надо, хоть пару часов, чтоб утром быть свежим на ногах). Такие ночи у него уже случались, но в этой, сегодняшней, есть что-то необычное. Он и проснулся-то в этот раз в районе часа, словно от какого-то толчка. Будто что-то подтолкнуло его. Обычно он просто чувствовал, что не может провалиться в сон, долго лежал, затем вставал и шел на борт или в наблюдательную рубку. В этот раз что-то будто вырвало его из плена Морфия, обрубив канаты и отдав швартовые, заставив покинуть царство снов. Возможно, он действительно почувствовал легкий толчок. Только не в буквальном смысле, никто не трогал его - словно где-то там, за тысячу миль отсюда, в глубине, что-то содрогнулось. А, возможно, не так уж и далеко. Иначе он бы просто не почувствовал. Может, легчайшее землятресение или подводный вулкан. А, может, ему просто показалось. Сон - крайне непредсказуемая вещь. Иногда приходит, иногда уходит без спроса.
Как бы то ни было, эта ночь действительно какая-то необычная. Не просто очень - слишком тихая, слишком безветренная. Как будто все замерло перед грядущим рассветом. Звуки притаились, какое-то жжение в воздухе, точно парит перед грозой. Хотя облака на небе совсем не грозовые, и никаких признаков бури. Спокоен и барометр. Да и не жарко совсем. Поднимающийся снизу к бортам обжигающий придонный холод убедительно это подтверждает, как и все его органы чувств. Утром надо будет тщательно сделать замеры, все проверить. Собственно, погода и течения - это то, чем они занимаются. И передают собранную информацию на берег. Ничего особенного, но это его работа, его кусок хлеба, пропитанный морем, и его жизнь.
Анатолий Васильевич вздохнул и повернулся, чтобы направиться в каюту. Нужно отдохнуть, достаточно с него на сегодня. И в этот миг, пока разворачивался, краешком взора уловил словно какое-то движение по левому борту. Даже не движение, нет, какой-то дискомфорт в привычной картине горизонта. Он повернулся всем телом посмотреть и... дыхание сдавила невидимая сильная рука. Что это?!.. ЧТО ЭТО, БОЖЕ???..
Горизонта больше не было, не существовало. Его закрыла огромная, мрачная серая пелена. От краю и до краю. И она двигалась. Боже, она двигалась на него, на их маленький, совсем маленький корабль. Двигалась на них с сумасшедшей скоростью, летела, выедая окружающие остатки чистого неба, застилая тьмой. Вверху тьма пенилась и клокотала. Мороз рефлекторно пробежался голодными мурашками по его коже, лишая сил. Мир вокруг превращался в ничто. Времени больше не было. Их самих уже больше не было, его и их небольшого судна, последнее плавание "Стрелы" завершалось. Члены экипажа мирно спали в своих каютах. Никто не просыпался. Он один все еще мог видеть это. "Господи, Галина, если бы ты тоже могла это видеть...", - пробормотал он, обращаясь к оставшейся на берегу жене, маленькому 6-летнему сыну Вадику, которого собирался проводить в школу, в 1-й класс. Его переполняли дикий ужас, пробравшийся в каждую клеточку его тела, парализовавший любое движение, и... пожалуй, это можно было назвать благоговением. То, что он видел, выходило за все границы мироздания - и пусть оно несло ему смерть, но зрелище это было воистину грандиозным. Враз пересохли губы, он попытался облизать их непослушным языком...