— Машину с тобой отправить? — спросил Владимир Николаевич.
— Не, — я мотнул головой, выискивая в телефонной книге номер Воронина, — Проха заберет.
— Ну, отдыхай Сережа! — заботливо произнес старик.
Проха откликнулся мгновенно, едва только пошел вызов:
— Вадимыч, ты? Прямо как живой!
— Я, Проха, я! Жуть как домой хочу! Заберешь?
— О чем разговор, старина? Реанимируешься?
— Ну, типа того…
— Неужели все закончилось? — в голосе Прохора звучал неподдельный интерес.
И это он только о моем жестоком «убийстве». Хех, зал бы ты Проха, что на самом деле у нас творилось… Возможно, когда-нибудь на досуге, под хорошую закуску я и расскажу эту необычную историю. А пока — недосуг!
— Не совсем закончилось, — уклончиво ответил я. — Но воскресать уже можно. Слухай адрес…
Автомобиль Прохора остановился на институтской парковке, едва ли не быстрее группы зачистки. Я даже сигарету не успел с наслаждением выкурить. Лихо затормозив возле самых моих ног (ведь когда-нибудь отдавит, утырок отмороженный!), Прохор выскочил из салона и облапил меня:
— Вадимыч! Мля…
Сегодня что, день всемирных объятий?
— Проха оставь эти телячьи нежности! — шутливо прикрикнул я на друга. — Я все равно знаю, что ты не такой! Просто с ногвалюсь…
— Прыгай! — Проха распахнул пассажирскую дверь. — Домчу, и глазом не моргнешь!
Я упал на мягкие кресла представительского седана, погрузившись в подзабытые запахи дорогой кожаной обивки. Это вам не дерьмо в инквизиторских подвалах нюхать. Проха заскочил за руль и врубил сирену с мигалкой.
— Сирену выруби! — попросил я. — Позвонить нужно…
— Понял бос! — Сирена заткнулась.
Я достал телефон и с трепетом в душе набрал номер.
— Слушаю! — раздался в трубке до боли знакомый голос.
— Мам, я живой!
Глава 20
Не буду рассказывать, как прошел разговор с родителями, уже в прямом смысле слова, похоронившими сына — сами понимаете… Ну, не хотел я для них такой участи… Даже не представляю, как они пережили все, что свалилось на них за последние дни… Надо было в свое время рассказать им и про эту мою «особенность». Ведь приняли они мою историю о «будущем». Приняли, поверив безоговорочно! А я, скотина такая? Простите, меня, родные, если сможете… Хотя, нет мне прощения! Гнобить себя за это буду до последнего моего дня! Клянусь!
С Катюхой все прошло намного легче: здесь с возрастом и расшатанными нервами все не так критично, да и не настолько мы еще сроднились… Но, несомненно, какие-то сильные чувства мы друг к другу испытывали.
Выжавшись морально, словно лимон в соковыжималке, я откинулся на мягкую спинку и закрыл глаза. Некоторое время мы ехали молча, но Прохор, в конце концов, не выдержал:
— Вадимыч, ты как ваще? А то по виду — впору деревянный макинтош примеривать!
— Вот, примерно, так себя и чувствую, — вяло отозвался я, решив, что нужно отвлечься на что-нибудь «нейтральное», а то в голову опять полезли всякие тревожные мысли.
— А с этими ушлепками, что тебя зажмурили, разобрался? — живо поинтересовался он.
— Разобрался, — кивнул я.
— Быстро управился, а говорил, что полгода — год…
— Ну, человек предполагает, Прохор… — философски заметил я.
— А получатся, как всегда! — Прохор заржал, лихо обруливая по обочине небольшую пробку, время от времени врубая «крякалку», пугающую особо непонятливых «лошар».
— Согласен, обычно все у нас идет через задницу. Все планы, сука, почему-то всегда летят к чертям! — Я вновь вспомнил о своих несбывшихся свершениях.
— Слушай, Серега, я вот чего у тебя спросить хотел, — произнес каким-то неуверенным тоном мой приятель, словно чего-то стеснялся, — со мной в последние дни какая-то дикая чертовщина творилась…
Хм, а это уже интересно! Я оторвался от спинки и наклонился к водителю:
— И какая же?
— Понимаешь, Вадимыч… — замялся Прохор, видимо, не зная, как попонятливее рассказать. — У меня в последние дни с чердаком, какая-то хрень творится… Все как в тумане… Я, как будто бы и не я вовсе… И все вокруг чужое… А вроде как и мое… — сбивчиво принялся рассказывать он.
А! Вот оно в чем дело! Я догадался, что вся хрень, творившаяся с моим другом — это эффект нескольких волн, основательно покореживших нашу реальность. А поскольку Прохор очень длительное время плотно общался со мной, он, похоже, приобрел некий «иммунитет» к воздействию изменений Горчевского. Совсем незначительный, но он позволил Воронину понять и заметить, что в мире творится нечто странное.
— И весь прикол в том, — продолжал делиться со мною своими «странностями» Прохор, — что никто, кроме меня этого не замечал…