Ли потребовал, чтобы вызвали агента Бейтмана из ФБР.
Через полчаса Бейтман вошел в комнату для допросов — руки протянуты ладонями вверх, во всем облике сквозит напряжение.
— Они хотели знать, сколько членов в моем филиале «Справедливости для Кубы», — сказал Ли.
— И что вы ответили?
— Тридцать пять.
— Прекрасно. Но при чем же здесь я?
— Если я не покажу им, что имею отношение к органам правопорядка, то что они со мной могут сделать?
— Вы же всего лишь нарушили спокойствие. Так сказать, устроили беспорядок.
— Ну так вытащите меня.
— Я не могу.
— Это несправедливо. Что меня арестовали.
— Вы сами себя подставили, а если я вас вытащу, то все раскроется. Достаточно уже того, что вы назвали мое имя. Вас не спросили, почему вы меня вызвали?
— Меня спросили про Карла Маркса. Я ответил, что на самом деле Карл Маркс был социалистом, а не коммунистом.
— Я глубоко разочарован, Ли.
— Ну не мог же я дать себя упрятать. У меня жена и ребенок.
— Вам грозит всего лишь одна ночь.
— Я должен был показать им, что некто знает обо мне. Некий авторитет.
— Это просто нарушение спокойствия. Рассказывайте им как можно меньше. Пусть думают, будто вы всего лишь провинциальный парень с политическими идеалами.
— Я сказал, что я лютеранин.
— Блестяще, — ехидно отозвался Бейтман.
Его сфотографировали в фас, в профиль и в полный рост, сняли отпечатки пальцев и ладоней. Велели спустить штаны и нагнуться. Потом, сидя в камере, он представлял, как будет выглядеть на этих фото — важным, с залысинами. Слушал пьяниц и истериков. К ночи привели еще людей. Скандалиста и танцора. Негра в шляпе из фольги, маленькой монашеской шапке с безделушками, болтающимися по краям.
Троцкий взял свой псевдоним у одесского тюремщика и пронес его через страницы тысячи книг.
Именно Ли сообщил Марине, что ребенок Кеннеди умер этой ночью. Мальчик родился недоношенным, у него были проблемы с дыханием. Марина стояла у окна и плакала. Новость поразила ее чем-то таким, чего она боялась все это время и не выпускала наружу. Сын президента прожил тридцать девять часов. Она плакала из-за Кеннеди, из-за себя и Ли. Разве можно скорбеть о ребенке миссис Кеннеди и не думать о собственном, которого носишь в утробе? Это будущее, и оно предопределено.
Ли отправился в суд. Первое, что бросилось в глаза: часть комнаты покрашена белым, часть — цветом. Он сел прямиком в цветную часть и стал ждать слушания своего дела. Затем признал себя виновным и заплатил десять долларов штрафа. Они с Карлосом пожали друг другу руки и вышли.
Понимаешь, это все не имело значения. Важно другое — собирать сведения, документировать сведения, хранить их для кубинский властей. Как это называется, досье?
За дверями зала суда поджидала команда операторов с телеканала «Дабл-Ю-ДСУ». Они отсняли несколько кадров с Ли. Х. Освальдом для вечерних новостей.
Четыре дня спустя он снова вышел на улицу, раздавать листовки у Международного торгового центра.
Еще через день он отправился на радио, чтобы рассказать о Кубе и о мире вообще.
Билл Стаки, ведущий программы «Пост латиноамериканской прослушки» ожидал увидеть кого-то вроде фолксингера с бородой и грязными ногтями. Освальд же оказался опрятным и чистым молодым человеком, в белой рубашке с галстуком, с отрывным блокнотом под мышкой.
Они сели в студии вместе со звукооператором, записывать интервью, и Стаки сразу же представил Освальда руководителем Новоорлеанского филиала комитета «Справедливость для Кубы». Ли начал:
— Да, как руководитель, я отвечаю за сохранность наших документов и оставляю в тайне имена членов организации, чтобы не привлекать ненужного внимания общественности, поскольку люди этого не желают. Мне, как человеку, получившему образование в Новом Орлеане и воспитанному на идеалах демократии и беспристрастности, совершенно ясно, что права кубинцев на самоопределение более или менее самоочевидны. Видите ли, когда наши праотцы создавали Конституцию, они полагали, что демократия выражается в свободе мнений, в спорах, в поисках истины. В древнейшем праве на жизнь, на свободу, на поиски счастья. И вот мое собственное определение демократии — право меньшинства не быть угнетенными.
Стаки слушал, как он рассказывает о компании «Юнайтед Фрут», о ЦРУ, о коллективизации, феодальной диктатуре в Никарагуа, движении за освобождение нации. Тридцать семь минут, которые Стаки вынужден будет урезать до четырех с половиной для своей пятиминутной передачи. Очень жаль, ведь Освальд говорил умно и внятно, и необычайно ловко выпутывался из трудных ситуаций.