«Таймс-Пикайюн» была набита россказнями о правозащитной программе Дж. Ф.К. Кого-кого, а Кеннеди сфотографировать можно. Для этого Кеннеди и нужен. От человека с секретами всегда исходит сияние.
Мы профукали Восточную Европу. Мы профукали Китай. Мы профукали Кубу, всего в девяноста милях от нашего берега. Мы вот-вот профукаем Юго-Восточную Азию. Дальше пойдет белая Америка. Мы отдадим все негритосам. Во всех этих маршах и демонстрациях против дискриминации Гай не выносил одного. Когда проклятые белые принимаются петь. Все трещит по швам. От этого всем становится не по себе.
Он подозвал бармена:
— Ты знаешь, что Кеннеди повсюду возит с собой десять или пятнадцать человек, похожих на него как две капли воды? Знаешь?
— Нет.
— Ни разу не слышал?
— Ни разу не слышал, что возит.
— Возит, — сказал Банистер.
— Таких же, как он?
— Их что-то около пятнадцати. Куда ни поедет, они вместе с ним. Они, блядь, всегда на стреме. Знаешь, зачем? Чтобы отвлекать внимание. Потому что он знает, что многие из-за него сбрендили.
Банистер — ровесник века, двадцать лет работал в Бюро; был большой шишкой в местной полиции, пока не выстрелил из пистолета в потолок одного туристического бара.
Он допил виски и собрался уходить.
Враг народа номер один. Душная июльская ночь. Мы разделались с ним в переулке у «Биографа».
Контора его располагалась в двух шагах от бара, но он не хотел заходить с Кэмп-стрит, потому что именно там его будут поджидать, чтобы уничтожить, рано или поздно, днем или ночью, когда придет время. Он зашел через боковой вход с улицы Лафайет и тяжело поднялся по лестнице на второй этаж.
Дельфина сидела за своим рабочим столом в приемной. Она улыбнулась ему ханжеской улыбочкой, означавшей, что она догадывается: он пил. С такой любовницей никакая жена не нужна.
— Ты кое-что обязательно должен узнать, — сказала она.
— Скорее всего, я и так знаю.
— Нет, об этом не знаешь.
Он сел на виниловый диванчик, который, по мнению Ферри, распространяет раковую заразу, неторопливо вытряхнул сигарету из пачки и закурил. Зажигалка «Зиппо», которую он пронес через всю войну, до сих пор исправно работала, выбрасывая шипящий язычок пламени.
— Насчет этого Леона этажом выше, как бишь его, который работает в свободной комнате.
— Освальд.
— Я поднялась туда после обеда, искала папки — они словно встали и ушли. В кабинете никого не было. Только стопки рекламных листовок на столе. Знаешь, что в них? «Руки прочь от Кубы». «Справедливость для Кубы». Эта прокастровская пропаганда лежит на столе прямо у нас над головой.
Гай Банистер повертел сигарету в руке.
— Ну и что дальше? — В его глазах светилась усмешка.
— Я не шучу, Гай. В этом кабинетике лежит подрывное чтиво.
— Ты, главное, проследи, чтобы эта рекламка не встала и не пришла сюда. Я не хочу, чтобы она оказалась здесь. У него своя работа, у нас своя. Все ради одного и того же.
— То есть ты об этом знал.
— Мы просто посмотрим, как оно подействует.
— Так что же ты знаешь о нем!
— Лично я — не то чтобы много. В основном он работает с Ферри. Ферри поручился за него. Это проект Дэвида Ферри.
— Хотела бы я знать, к чему это, — сказала Дельфина.
Банистер улыбнулся и встал. Ткнул сигарету в пепельницу. Затем подошел к Дельфине сзади и принялся массировать плечи и шею. На столе лежал недавний выпуск «В цель», бюллетеня «Минитменов». Его внимание привлекла фраза, напечатанная курсивом: «Даже сейчас ваша шея находится в перекрестье оптического прицела». Что-то витает в воздухе. Некая сила, которую разные люди ощущают в один и тот же исторический момент. Ее можно почувствовать кожей, кончиками пальцев.
— Что насчет парня, который звонил сегодня утром? — спросила Дельфина. — Он будто бы говорил издалека — во всех смыслах.
— Ты выслала ему пятьдесят долларов?
— Все, как ты сказал.
— Это один из людей Мэкки. Мне он не знаком. Я сказал ему, как связаться с Ти-Джеем.
Она прикоснулась к волосам, глядя в дымчатое стекло входной двери.