— Почему, если я правильно помню, вы перечеркнули в паспорте родной город?
— Все это осталось далеко позади, поэтому я так поступил. И потом, я не хотел, чтобы они связались с моими родственниками. Все равно прессе это удалось. Но я не отвечал на их телефонные звонки и телеграммы.
— Почему вы сообщили в своем посольстве, что собираетесь раскрыть военные секреты?
— Я хотел добиться их согласия с моим отказом от гражданства.
— И они согласились?
— Сказали, что сейчас суббота и они рано закрываются.
— День невезения.
— Сказали: приходите еще, мы сделаем все, что в наших силах.
— Мне нравится с вами разговаривать.
— Я не доставил им такого удовольствия, и не стал приходить снова. Вместо этого изложил свою позицию в письменном виде.
— А эти секреты, которые вы пронесли с собой…
— Я служил в Ацуги.
Кивок.
— Это закрытая база в Японии.
— Мы еще поговорим об этом. Хотя я вот думаю, не утратили ли эти секреты ценности, как только вы объявили о своем намерении раскрыть их?
Последние слова предназначались для второго человека из КГБ, который курил, прислонясь к оконной раме. Кириленко произнес эту фразу подчеркнуто в сторону. Он снова придвинулся к Освальду.
— Скажите, шрам хорошо заживает?
— Да.
— Вы хорошо переносите холод? Это же совсем не смешно, правда?
— Я начинаю к нему привыкать.
— А еда? Вы едите то, что здесь готовят? Недурственно, да?
— Мне не понравилась только больничная еда. Но это во всех больницах так.
Он опустил взгляд и увидел, что из-под брюк высовываются пижамные штаны. Торопился открыть дверь, надел брюки прямо на пижаму.
— А как вам русские люди? Очень любопытно, что вы о нас думаете.
Ли прочистил горло, прежде чем ответить. Этот вопрос его несказанно обрадовал. Он предвкушал, что об этом спросят, и более или менее подготовил ответ. Кириленко терпеливо ждал, явно развлекаясь, будто в точности знал, о чем думает Освальд.
Освальд думал: «Вот человек, которому я могу полностью доверять».
Вдалеке в воздухе висел фабричный дым, неподвижные высокие серые столбы в промерзшем голубом небе. Они с Кириленко ехали на заднем сиденье черной «волги». Сонно-белый город казался оглушенным. Освальд пытался вычислить, в какую сторону его везут, высматривая ориентиры, но когда они проехали главное здание Московского университета, больше ничего знакомого не попадалось. Он со стороны видел, как описывает эту поездку кому-то похожему на Роберта Спраула, его школьного друга из Нового Орлеана.
Розенбергов убили Эйзенхауэр с Никсоном.
В комнате двенадцать на пятнадцать стояла железная кровать, некрашеный стол и комод в занавешенном углублений. В темном коридоре находился умывальник, за ним — туалет и маленькая кухня. Кириленко сказал что-то второму сопровождающему, тот вышел, вернулся с низеньким стулом и поставил его у стола. Освальду дали заполнить биографическую анкету, затем еще одну — о причинах побега, и еще одну — о военной службе. Он писал весь день, с энтузиазмом, выходя далеко за рамки поставленных вопросов, царапал на полях и на оборотной стороне бланков. Стул оказался слишком низким для стола, и длинные предложения он выводил, привстав с него.
Вечером состоялся короткий разговор с Кириленко. О Хемингуэе. Теперь на кровать сел сам Кириленко, так и не сняв дубленку. Он вспоминал строки из хемингуэевских рассказов.
— Однажды, когда я здесь обживусь и стану учиться, — сказал Освальд, — я начну писать рассказы о современной американской жизни. Я многое видел. Молчал и наблюдал. Меня и привело сюда то, что я видел в Штатах, плюс чтение марксистской литературы. Я всегда относился к СССР как к своей стране.
— Мне бы страшно хотелось когда-нибудь увидеть Мичиган. Только лишь из-за Хемингуэя.
— Мичиганские леса.
— Когда я читаю Хемингуэя, у меня текут слюнки, — сказал Кириленко. — Ему даже не обязательно писать о еде, чтобы я проголодался. Все дело в стиле. У меня просыпается аппетит, когда я его читаю.
Освальд улыбнулся.
— Если он гениален, то гениален именно в этом. Он пишет о грязи и смерти, а я чувствую голод. Вы когда-нибудь ездили в Мичиган?
— Я ездил, куда мне велели, — ответил Освальд.
В полумраке Кириленко выглядел усталым. На ботинках проступили солевые пятна. Он встал, достал из кармана дубленки шапку из выхухоли и хлопнул ею по ладони другой руки.
— Нам многое нужно обсудить, — сказал он. — И кстати, можете называть меня Аликом.