— Есть хороший знак, — сказал Ли. — Револьвер я заказал в январе, винтовку — в марте. Оба пришли в один день. Жена назвала бы это судьбой.
— А что ты ей скажешь насчет сегодня?
— Она считает, что я на машинописи. Я бросил эти курсы две недели назад. Меня уволили с работы в прошлую субботу.
— Я жутко боюсь, что меня уволят.
— Сказали, я неточно работаю. К этому все и шло. Так же, как все шло к сегодняшнему вечеру. В Гаване узнают об этом. Еще до полуночи новость долетит до Фиделя.
Они пересекли реку Тринити и съехали на виадук Коммерс-стрит.
— Я так понял, что эта винтовка — из военных излишков. Откуда ты знаешь, что она стреляет?
— Я завернул ее в плащ и поехал на Лав-Филд. Затем спустился к реке, на запад от автострады, там есть место, где люди испытывают оружие. Просто война среди бела дня.
— А ремень-то, лямка эта, будто сняли с тенор-саксофона.
— Она вполне годится. Все работает нормально. Все на месте. Я все тщательно продумал. Обошел шесть оружейных магазинов, пока нашел боеприпасы для такого карабина.
— Об одном только думаю — генерал должен умереть.
— Я застрелю его с первого раза, — тихо произнес Ли.
— Надоело так погано себя чувствовать все время.
— Можно четко попасть в любое окно.
— Пусть сдохнет.
— Меньше сорока ярдов, — сказал Ли.
— За Миссисипи, за Джона Бёрча, за «Ку-клукс-клан», за все, блядь.
Глаза Бобби слегка затуманились. Оба помолчали какое-то время. Жаркий ветер дул в окна. Они ехали по Стеммонс к Оук-Лоун-авеню.
— На Эвондейл повернем влево, — сказал Ли, — в переулок, который ведет к парковке у церкви, до нее где-то двести пятьдесят футов. Поедем медленно. В конце переулка я выйду. Ты поедешь дальше и повернешь направо к церкви. Там будет идти служба. А ты как бы мормон, который опоздал. Остановишься и будешь ждать. Фары выключишь. Я буду целиться через ограду в заднюю часть дома Уокера. Линия огня свободна. Ты ждешь. Я вижу его сейчас, как на картинке. Он любит, когда в доме повсюду горит свет. По вечерам он сидит у себя в кабинете.
У него была подписка на «Тайм» на тридцать девять недель. Он представил, что в «Тайм» поместили ту фотографию с заднего двора. Кастровский партизан с оружием и подрывными журналами. Представил обложку «Тайм». Эту фотографию увидят во всем социалистическом мире. Человек, который стрелял в фашистского генерала. Друг революции.
— В Гаване оценят по достоинству, что мы это сделали семнадцатого апреля, — сказал Ли. — Два года с того дня. Вторжение породило генерала Уокера — больше, чем любое другое событие.
Они свернули на Эвондейл. Ли заметил, что Дюпар уставился на него, подняв белые от муки брови.
— Семнадцатое. Какое семнадцатое? — спросил он.
— Сегодня же среда, так?
— Сегодня десятое.
Тед Уокер сидел за столом в своем кабинете. Холостяк пятидесяти трех лет, он выглядел чьим-нибудь обыкновенным соседом: довольно высокий, кустистые брови, подбородок и шея слегка дряблые, чуть сутулый, строгий с детьми сосед. Он заполнял свою налоговую декларацию.
Самая большая американская нелепица. Генерал Уокер заполняет налоговую декларацию.
Он привык говорить о себе в третьем лице. Он говорил журналистам о положении дел Уокера, о попытках заставить Уокера замолчать. Ничего удивительного, что у него есть личность «для публики», учитывая пристальное и трепетное внимание местной прессы, где он в прошлом октябре по горячим следам комментировал кубинский ракетный кризис. Именно президент Джек сказал об «Утренних новостях»: «Я уверен, жители Далласа рады, когда наступит день».
Пожилые дамы любят своего Теда. Они — его последние истинные соратники. Он бормочет стихи об их неудавшихся жизнях.
В пепельнице тлела сигарета. Он сидел спиной к окну, складывая цифры в отрывном блокноте, подсчитывая налоги, как любой дурак и простофиля в Аппарате Истинного Контроля. Справа в корзине лежала стопка писем от истинных соратников. От женщин из «Христианского крестового похода», мужчин из «Общества Джона Бёрча», от работающих пенсионеров, от разгневанных, обманутых, от тех, кто всегда остается ни с чем. Они изнутри знают Аппарат Контроля. Это не какая-то абстрактная политика. Не просто делишки продажных специалистов и мягкотелых политиков, слабаков и незадачливых стратегов. Аппарат обездвижил не только наши вооруженные силы, но и наши жизни, сводя на нет нормальные американские амбиции, пропитывая наши умы и тела фтором, подкрадываясь лихорадкой профсоюзов, левой прессы и подоходных налогов, каждой современной болезнью иссушая волю нации к сопротивлению вражеской атаке.