— Вот он.
— Вот он.
— Вот он.
Время с точностью до секунды, место прямо в точку. Зажглись прожекторы. Все стало черно-белым, яркий свет и густая тень. Из тюремного отделения вышла группа полицейских, сопровождая заключенного — человека в темном свитере, который кажется призраком из ниоткуда.
Репортеры зашевелились. Затем вспышки, выкрики, эхом отразившиеся от стен, и все это показалось Джеку странным, уже виденным — он стоял в ослепительном искусственном свете, в сыром подвале, где выезды испещрены пятнами выхлопов, а в воздухе висит октановая вонь.
Вот он.
Джек вышел из толпы, заранее видя, как все происходит. Вынул револьвер из кармана, спрятал под полой, прижав ладонью к бедру. Путь открылся. Между ним и Освальдом никого. Джек поднял револьвер. Сделал последний широкий шаг и выстрелил один раз, в живот, с расстояния в несколько дюймов. Освальд обхватил себя руками и зажмурился. Низко хрюкнул, тягостно и тоскливо. И начал падать в мир боли.
На стрелявшего навалилась масса тел, все эти люди в «стетсонах» тяжело дышали, отнимали оружие, кто-то пихнул его коленом в живот. Джек не мог понять, почему с ним так обращаются. Зачем это, если все его знают? И хуже всего, что дюжину других голосов заглушил резкий вопль Рассела Шивли:
— Джек, Джек, сукин ты сын!
Выстрел. Был выстрел. Стреляли в Освальда. Стреляли в Освальда. Раздался выстрел. Началась суматоха. Все двери заперли. Боже правый. Раздался выстрел, когда его вели к машине. Выстрел. Началась суматоха. Катаются и дерутся. Когда его выводили. Теперь его ведут назад. В Освальда стреляли. Полиция перекрыла все выходы. Кричат, кричат: все назад. Коренастый мужчина в шляпе. Освальд согнулся. Одно из самых нелепых происшествий. От красных мигалок режет глаза. Человек в серой шляпе. Он как-то пробрался. Полицейская охрана и полицейский кордон. Люди. Полиция. Вот молодой Освальд. Его выволакивают. Он лежит ничком. Внизу живота у него огнестрельная рана. Он побелел. Освальд побелел. Лежит в «скорой». Голова откинута. Без сознания. Болтается. Его рука болтается, свесившись с носилок. Теперь «скорая» отъезжает. Вспыхивают красные мигалки. Молодого Освальда быстро увозят. Он совсем побелел.Помнишь «скорую» защитного цвета в Ацуги, которая заворачивает на летное поле, воздух дрожит от жары, и оттуда выбирается пилот?
Ли чувствовал себя совсем неважно. Сначала в него выстрелили, затем попытались сделать искусственное дыхание. Еще в учебке морской пехоты он понял, что при ранении в живот это последнее дело.
Он видел, как его ранили, — его снимала камера. Сквозь боль он смотрел телевизор. Сирена панически выла, значит машина неслась на полной скорости, но он не ощущал движения. Какой-то человек, нагнувшись к нему, произнес, что если Освальду хочется что-то сказать, пусть говорит сейчас. Несмотря на боль, несмотря на потерю восприятия везде, кроме того места, где болело, Ли наблюдал, как реагирует на буравящее жжение пули.
Помнишь, как выглядел пилот, астронавт в шлеме и резиновом костюме?
Все покидало его, по краям все ощущения растворялись в пространстве. Он знал, что находится в «скорой», но уже не слышал ни сирены, ни человека, который просил его говорить, судя по голосу — дружелюбного техасца. Осталось только одно — издевательская боль, искаженное лицо по телевизору. В Хайделе спрятаны крик и ад. Он смотрел в полумрак чьей-то каморки с телевизором.
Все, что мы имеем при себе, отпадает, сумерки и дым из трубы. Откуда взялся металл у него в теле?
Ему было больно. Он знал, что такое «больно». Достаточно посмотреть в телевизор. Рука лежит на груди, рот собрался в понимающее «о». Боль стирает слова, затем мысли. У него осталась только дыра, проделанная пулей. Через селезенку, желудок, аорту, почки, печень и диафрагму. Осталось только чистое восприятие пули. И сама пуля, медь, свинец и сурьма, В тело поместили металл. Вот что причиняет боль.
Но помнишь, как люди смотрели на взлет самолета? Поражались, как быстро он скрылся в дымке.