Веденеев с Милой несколько поотстали, приветствуя общих знакомых. Уверенная же поступь Константина Нестеровича, наоборот, делала его разум вольготным от мишуры общения. Когда же они с Марусей проследовали в беломраморный вестибюль, нервную систему молодого человека бодряще пощекотал чей-то преданный окрик, который один с лишком перекрывал весь гул человеческой разноголосицы:
– Михаил Семёнович, давайте я вас подменю, – в спешном порядке вас к директору просят.
Швейцар, который почему-то уже находился внутри, честь по чести, сдал свои нехитрые полномочия женщине средних лет, улыбнулся и направился в боковой коридор с обилием разноцветных стендов на стенах.
Константину Нестеровичу до удивления понравилось отчество стража парадных дверей. Семёнович звучало строго и по-трудовому, но ведь где-то же он встречал уже этот немудрёный перстень...
Однако ненасытный напор гостей, следующих на празднество по случаю открытия нового театрального сезона, живенько повлёк его в зрительный зал и как-то ключом-невидимкой запер на кодовый замок все мысли о привратнике, равно как и другие смутные догадки Константина Нестеровича, в нём самом, и молодой человек больше не ловчился вспоминать о происшедшем вплоть до конца торжеств.
Зал, украшенный гирляндами из оранжерейных цветов и фотографиями ведущих артистов театра по периметру стен, был непомерно оживлён. Люди с нетерпением ожидали начала захватывающего зрелища, общались. На убранной сцене стоял длинный стол, покрытый красной скатертью, перед ним на полу располагались горшки с георгинами. Облегчённым накалом светили радужные софиты, а съехавший к краям занавес не угнетал своей томящей монументальностью. И праздник начался.
Как и подобает в таких случаях, торжественное собрание проходило строго по утверждённому сценарию и досадных изъянов в режиссуре не имело. Звучало много чувствительных речей, текло ручьёв слёз умиления, таяло бесследно запустелое равнодушие, и в каждом созревало ощущение ошеломительного восторга. Старая гвардия труппы по праву сорвала больше всех аплодисментов и букетов цветов у любящей публики. Молодые артисты из уважения к патриархам сцены поначалу вперёд не высовывались, но были полностью готовы к тому, чтобы достойно побороться за место под солнцем, а, может, и гордо взвалить на свои актёрские плечи груз неоскудевающей цветочной славы.
После собрания показали шикарный концерт, скорее смахивающий на театральный капустник, где талантливая молодёжь не на шутку высунулась и отобрала-таки у почтенной публики остаток цветочных запасов. А затем состоялся банкет для своих.
В таинственное число своих попали и Константин Нестерович с супругой, так как по существующему положению театрального устава застолицы каждый актёр имел право на приглашение к праздничному столу своих близких друзей и родственников равно с обеих сторон семейно-бытовых отношений. Спонсор не скупился. А с другой стороны, Веденеев являлся ведущим актёром театра, и к нему, вкупе невозвратимой суммы слагаемых, местное руководство относилось благосклонно, и проблем не возникало. Спонсор же умел считать и платил по заслугам.
За банкетным столом место Константина Нестеровича располагалось, как ни странно, рядом с африканским послом с одной стороны, и с директором театра – с другой. Такую информацию он получил от распорядителя банкета. Строго расписанному гостю просто было некогда взвешивать все за и против занимаемой позиции: скромный молодой человек чувствовал себя уж очень маленьким и непретендующим меж этих высоких персон, дабы попытаться что-либо изменить, или потребовать драчливой сатисфакции. Его даже не смутило, что рядом не посадили дражайшую супругу.
Маруся и Веденеев на время как-то исчезли из поля зрения благоверного супруга, но любящий малый ни о чём плохом и подумать-то не смел: актёру, очевидно, так же как совсем недавно происходящего и с ним самим, было очень лестно продемонстрировать девушке устройство театра и свою хвалёную гримёрную. Мила, за которой из вежливости джентльмен мог бы не приставуче поухаживать в силу отсутствия её мужа, тоже пропала, а, следовательно, Константин Нестерович был предоставлен сам себе, как на аукционе человеческой доблести, – нужный выбор зависел только от него самого. И этот выбор он сделал без подсказки. Свобода!