Пригласили к столу.
Долго не появлялись уважаемый директор и африканский дипломат, – то ли по причине правильного преодоления языкового барьера и выяснения дальнейших пунктов праздничного протокола, то ли чужеземцу тоже показывали театр и его гримёрные. Константин Нестерович определённо скучал и, сидя среди пустующих стульев, прикидывал в уме, какие из имеющихся на столе блюд могут понравиться заграничному гостю. Основной выбор он хотел бы сделать из исконно русских кушаний, но, припоминая названия того или иного деликатеса, стоящего перед ним на скатерти, начинал плутать в их иностранных названиях, освежая в памяти ранее читанные составы и смеси: итапоа, сенегальская ясса, эмпанадас, хуанкаина папас, тортильяс.
Вскоре перед глазами застольного гостя предстал и сам директор, маленький, лысеющий человек в роговых очках. Он как-то не запомнился во время официальной части собрания, так как сидел далеко на сцене, а подобные очки не были таким уж раритетом. Директор продефилировал к своему почётному месту и поздоровался с соседями по столу. Константин Нестерович был польщён высоким вниманием, и чувство клокочущей гордости распирало его грудь наиболее осязаемей, чем ощущение разрывающего интереса к съестному, – соседство обязывало. Когда же он повернулся налево, то беспрепятственно столкнулся взглядом с африканским послом, который буквально за секунду до этого сподобился и без лишних рукоплесканий прибыл на своё протокольное место, и теперь любопытствовал по случаю наличия рядом самого Константина Нестеровича.
«Это же карлик, – подумал молодой человек, – его глаза, но, – и тут он, будто шило в одном месте, заёрзал на своём стуле, как на раскалённых углях, – и директор театра – это тоже карлик! Его глаза».
Ещё небольшая запинка, во время которой шёл зрительный процесс сопоставления портретов двух сотрапезников, а, равно ему, и напряжённая работа ума по качественному литературному переводу интересующих молодого человека блюд на их русские названия, и Константин Нестерович незаметно скосил взгляд направо, дабы для подтверждения своей гипотезы поймать глаза маститого двойника, но директор, к сожалению, сидел к нему в пол-оборота и фактурной части его лица не было видно.
Пока озадаченный зритель торопился разгадать хитроумный фокус Кио с простым обзеркаливанием, высочайшая персона из центрального ведомства по части управления народной культурой произнесла первый, несколько официальный и весьма постноватый тост, который в простонародье можно было бы обозначить, как за успех начатого мероприятия. Все гости приноровисто встали и выпили, рассчитывая, что не последнюю. Но почему-то сразу в приземлённой голове Константина Нестеровича горячительный креольский пунш превратился в избитое единство смеси трёх частей карибского рома и одной сахарного сиропа, подаваемого к столу с ломтиками лимона и кусочками пресного льда.
Как выяснилось, вставание во время тоста было замечательным подспорьем в деле выяснения метафизической истины. Рост директора театра и африканского посла был так близок к общей мерке, что Константин Нестерович тут же решил больше не сравнивать наше с заграничным, а просто их приравнял.
– Вы у нас в театре в подобном качестве впервые? – поинтересовался у молодого человека директор, когда они снова сели на свои места.
– Да, – односложно ответил сотрапезник.
– В таком случае расслабьтесь, вот увидите, что театр – это одна большая семья и жеманничать здесь не стоит. Вы, кажется, приятель Веденеева?
– Да, дружим семьями.
– Прекраснейший актёр! – похвалил директор. – Вот вчера женился, а завтра в спектакле о Разине умирать будет, да как красиво и с величайшим гротеском. Сколько слёз прольёт его несчастная жёнушка!
– Но он же иуда, – вырвалось справедливое недоумение из груди Константина Нестеровича, никоим образом не желающего видеть горькие слёзы бывшей мадам Фирсовой, но обворожительной Милы.