Уже слюнообильно переварив данную данность и нанюхавшись многовекового запаха старины, молодой человек ожидал какого-либо полезного действия, но присказка не начиналась. Семнадцатое столетие жило упорядоченной и не загазованной жизнью, а чистый воздух, как часто получается, пьянит и даже до чёртиков опьяняет. Лёгкое мечтательное головокружение не замедлило понести нашего героя в заоблачные дали грёз, и вскоре Константин Нестерович пребывал на седьмом небе от неописуемого блаженства оказаться по ту сторону импровизированной рампы, как вдруг...
Намериваемое действие всё ж таки началось с того, что смущённый кладоискатель сделал внезапное для себя открытие. Разбережённый близостью огромных сокровищ и в глубине души размещая их в среде своих безобидных любостяжательных интересов, молодой человек наконец-то посмотрел под собственные ноги. О боже, и как это он раньше не заметил, что рядом протекает настоящая подземная река. Она величественно бурлила, всплёскивая бурунами упругие микроволны, и пенно игриво уносилась в сторону земляной стены. В том месте, где вода и земля соприкасались, кверху взрастал чернеющий арочный грот. Обрамляющая его твердь была так идеально отшлифована водным потоком, что грот напоминал собой скорее тоннель метрополитена, из которого вот-вот появится бригадный путепрокладчик. Однако шустро забегающая под его свод речка не билась там о внутреннюю стенку, ни на что впрямую не наталкивалась, а беспрепятственно спешила дальше. Грот был сквозным, а точнее, началом длинной подземной пещеры, или выходом в незнаемое никуда. Впереди виднелась сплошная чернота, а вокруг по-прежнему всё было тихо и весьма таинственно.
И тут чернота внутри грота стала прибывающе сереть, замерцал какой-то невнятный огонь, и Константин Нестерович без подсказок различил приближающийся из зева подземелья зажжённый факел. Его несли пещерные люди.
Удивлению молодого человека не было предела, когда он не только воочию увидел, что это за не заявленные посетители с ярким факелом двигались в его сторону, но и то, что плыли они на просторной струганной ладье. Взмахи вёсел отчетливо шлёпали по мерной воде, мелко дробясь на отзвуки подземного эха. При этом в пребывающем свете самый верх земляного грота значительно вырос, приподнялся над водной поверхностью, и ладья с людьми уже без издержек прорезала пещерное пространство по всем правилам одностороннего тоннельного движения.
Послышалась негромкая песня. Она по-земному гармонировала с местом и временем, хотя ушедший в себя Константин Нестерович сразу и не разобрал её первых слов. Это была старинная казачья вольница, немного грустная, немного ухватливая и патетичная, но задушевная и мелодичная:
Хороша казаку
Его знатная доля,
Если конь не хромой,
Да и сабля остра.
Но нужна казаку
Пуще знатности – воля,
Чтобы птицей домой
Он летел сквозь ветра.
И любовь казаку
В сердце нежном – отрада,
Честных дум между снов –
Разудалая ширь.
Свой удел казаку
Лучше всякого клада,
Коль не будет оков
И невольничьих гирь.
Атаман казаку –
Честь и громкая слава –
Даст однажды вдохнуть
Полной грудью мечту.
И тогда казаку
Всех дороже держава:
Раз врагам не согнуть –
Он орёл на лету!
Когда внешняя граница грота закончилась, и продвигающаяся ладья выплыла на открытое пространство подземной пещеры, насторожившийся молодой человек тут же увидел в ней нескольких казаков, самых-самых, при полной казачьей форме, в ранге одежд и снаряжения, и точно таких, какими и мог себе представить этих мужественных героев прошлого современный начитанный всезнайка. На вихрастых головах красовались папахи с длинным мехом и боковым наклоном, под зипунами – белые рубахи, а на ногах – широкие шаровары. Двое из них сидели на вёслах, третий, постарше товарищей возрастом и с более крупной фигурой, туго опоясанный поверх одежды кушаком, с притуленной на ремешке пороховницей, – на корме. Усатое его лицо являло выражение томной отрешённости, но полностью исключало нелепые догадки, что приплыли они сюда по некоему нескладному беспамятству.