Константин Нестерович впопыхах подставил себе под ноги какую-то тумбу, напоминающую армейский барабан или цирковую бочку из номера весёлых клоунов, и, оказавшись фактически повыше, плотнее прильнул к маячившему просвету. Перед молодым человеком простиралась театральная сцена, а сам он находился в суфлёрской будке.
Шёл спектакль. Обстановка и декорации были нетрадиционными, несовременными, и, как понял Константин Нестерович, призвав себе на помощь всю свою эрудицию и начитанность, играли постановку из жизни донского казачества допетровских времён. Разыгрываемая в спектакле сцена показалась ему тем более знакомой, что он нашёл в ней огромное сходство с жутким эпизодом предательства и захвата в плен Степана Разина из книги писателя Залыгина.
За большим яственным столом были разбросаны безвольные тела пьяных гуляк. В дальнем углу несколько человек вязали кого-то по рукам и ногам, придерживая в затянутом положении пеньковую петлю на шее своей жертвы. Последняя дьявольски сопротивлялась, но удушающая удавка мешала развороту отъявленной молодецкой удали. Все эти рукомышечные столкновения интересов противоборствующих сторон вплотную перемешивались и с нескрываемой материальной выгодой. Горе-победители уносили за кулисы всякую всячину, россыпью и в узлах, которую нынче бы назвали просто роскошью. Взблескивали яркие украшения и ожерелья, шитые перламутром одежды и серебряные предметы домашней посуды, и этой роскоши было завались. Окажись же современный любитель антиквариата в лоне обогащающихся, он бы не только ушёл со сцены не с пустыми руками, но, если всерьёз, и скромным миллионером.
Наш бескорыстный мечтатель был не готов выступить в роли очень богатого дядюшки, до чавканья шагающего по золотой грязи в разодранных джинсах; ему был дорог престиж скромной гордости. От увиденного Константин Нестерович просто опешил. Вместе с тем он ещё острее ощутил несносную тоску по утраченному, когда глазам молодого человека предстали четыре вновь объявившихся сундука. Предметы старины спокойно стояли в поле действия корыстного обогащения. Правда, их даже не открывали, не выворачивали наизнанку, не уносили, но, по наитию, и не собирались здесь оставлять до схождения на нет кровавого застолья.
Дальнейшее действие спектакля разыгрывалось без авторских ремарок и лирических отступлений (по-честному, в суфлёрской будке на сей момент не было и подсказчика текста). Раздалось несколько оглушительных и беспорядочных выстрелов. Кто-то рядом надрывно вскрикнул, и к валяющимся в сутолоке пьяницам добавилось два-три стынущих тела. Вид человеческой крови показался не из склянки бутафора и вызвал искреннее сочувствие. Наш герой даже вздрогнул: всё это было так хорошо ему знакомо по прочитанным книгам, дабы он с достоверностью мог сказать, что произойдёт в следующий момент и чем в конце закончится игровой эпизод. Но знающего мечтателя этот пророческий интерес нисколько не завлекал, а всё внимание вострого зрителя было сконцентрировано на четырёх сундуках.
Между тем, в помещении разгульной горницы появился вусмерть взволнованный казак в чёрной папахе и с тревогой в канареечном голосе объявил, что к побеждённым идёт подмога. Вследствие опасливого сообщения процесс необходимого расставания с данной обстановкой и горячими иллюзиями на непреследуемое ретирование был максимально ускорен. Связанного атамана тут же, как вьюк с барахлом, поволокли к наружным дверям и быстро задули тусклые свечи.
Наступила гнетущая тишина. При такой картине вынужденного одиночества Константин Нестерович мог беспроигрышно поручиться, что он один на один находится в центре всего этого побоища, а драматическое действо с цокотом копыт преданных рысаков мчит в сторону Черкасска. Только вот было кое-что, что не давало спокойно биться его доброму сердцу, – это забытые в толчее, не унесённые никем, а теперь мирно покоящиеся рядом с ним в темноте, сундуки. Подпольному смотрильщику были абсолютно по барабану какие-то там лежащие без дела тела (такова актёрская доля), подозрения о намеренно оставленной в доме засаде, грозная месть прибывших на подмогу всадников, и воспрянувший духом кладоискатель снова захотел подержать под уздцы неукротимое семнадцатое столетие.