Молодой человек приподнялся на цыпочках, вытянулся сколь было мочи вперёд и, цепко ухватившись руками за края суфлёрской будки, стал с трудом выбираться на сцену (широких плеч у него же никто не отнимал). Это потребовало от заядлого пешехода обезьяньей ловкости и несколько диковатых телодвижений в лазании, но вскоре все части его единого организма в целости и невредимости вывернулись наружу. Константин Нестерович по-пластунски растянулся на дощатом полу замершей сцены и стих.
«Изумительная вещь – свобода!» – не впервой подумал наш герой.
После убогонького подземельного сумрака, навеянного семнадцатым столетием, щедрый свет нового времени, хотя и приглушённый экономными светотехниками сцены, воздушным калорифером согревал душу следопыта. Он мотыльком рвался к этому свету, а вместе с ним и к заветному решению проблемы четырёх сундуков. Клад сторицей мог оплатить все его излишние мучения и перенесённые в одиночестве терзания. Покорителю сценического Монблана на ура не требовалось ярких магниевых вспышек, флюоресцирующих огней большого города и дежурного освещения противопожарной безопасности. Молодой человек, как оголец в пруду, ориентировался на театральной площадке без каких-либо лишних указателей, а сундуки и вовсе видел в темноте.
При данной конъектуре Константин Нестерович мог бы задать себе вполне наивный вопрос, почему четыре сундука, почему не три, что так, кстати, подходило под его излюбленное воспоминание о троице, но не задал. Он просто решил, что четыре больше, и это уже была треть от давшейся ему дюжины, а, следовательно, спорить со Степаном Разиным, обременившим себя именно таким количеством сундуков, было ни к чему. За ради Христа, следопыт не лез в историю со своим уставом тем паче, что четыре сундука снова были наяву, и параллельность неотмирасевосеньких видений исключалось.
Сзади, за суфлёрской будкой, находился бархатный занавес (эта устроительная деталь сразу бросилась в глаза, так как в нормальном театре суфлёрская яма находится перед занавесом, а, может, это было сделано для того, чтобы скрыть вылезшего из неё пластуна от случайных зрителей в зале). Занавес, видимо, поэтому и закрыли тотчас после показанного действия пленения преданного сподвижниками атамана, дабы события спектакля теперь развивались где-то там, поближе к зрителям из партера. Что именно предусматривал авторский сценарий, можно было лишь догадываться, так как плотная ткань двух, съехавшихся на середине крыльев красного бархата, по герметичности исключала даже второстепенные звуки.
Вернув строгий взгляд в перспективу декорированной сцены, Константин Нестерович уже не увидел никого из бывших убиенных или бездарно напившихся казаков. Выходило, что актёры удалились восвояси или на поклон. Столы пустовали без уписываемых яств и хмельного горячительного, и в воздухе терпко пахло не сладким эфиром семнадцатого столетия, а машинным маслом и поднятой пылью. Отсутствие снеди несколько огорчило взошедшего на подмостки. После столь утомительных часов, проведённых в сыром и негостеприимном подземелье, именно сейчас у молодого человека по первое число засосало под ложечкой.
Выпрямившись, Константин Нестерович направился к сундукам. Он даже не мог и никудышной догадки допустить, что это был не застрахованный реквизит спектакля: по внешним очертаниям и по дубоватости (а нынче подобные предметы исполнили бы из фанеры или худых бросовых дощечек) это были те самые разинские сундуки, которые из-под его носа легко, как в воздушном потоке с помощью волосков на носике семянки перелетает дальние расстояния плод одуванчика, увезла казачья ладья. Молодой человек с нетерпением открыл первый из них и тут же причмокнул от непритворного удовольствия.
Внутри всё оказалось тем же, как и в подземной пещере. Богатство давило на его воображение, а жаркое ощущение благородного металла под рукой просто-таки отрывало Константина Нестеровича от земли и уносило в бурлящий водоворот его розовой мечты. Почему-то так принято, если человеку хорошо, он улетает ввысь, парит и благоденствует; если плохо и необходимо тотчас скрыться с глаз долой от неудобства создавшегося положения, он готов провалиться под землю. Счастье всегда высокое, презрение судьбы – непременно низкое.
Весёлый человек попробовал сдвинуть сундук с места, но у него ничего не получилось. Не было у Константина Нестеровича ухарской казачьей закваски и молодецкого удальства: тяжесть поклажи представлялась не по плечу, поэтому-то до сих пор богатства за ним и не числились. Приверженец сокровенной мечты мельком вспомнил о делимости бренного мира, о пороке ненасытной жадности и решил быстрее уносить свои ноги, прихватив на память несколько полезных золотых вещей и украшений. Его расчёт был простым, как мычание: постараться взять с собой такие вещички, которые и в современных условиях смотрелись бы без особых притязаний и не вызывали бы недоумение окружающих, хотя какое удивление может вызвать старое, чуток потускневшее золото?