По-прежнему всё было тихо. Пережёвывающе работали только чьи-то жевательные мышцы, да чуть ощутимо подрагивала волнуемая касаниями коленей скатерть. Не было никакой ясности, как и достодолжной справедливости. Победителем ведь был он, Костя Пестиков, сумевший в эталонно короткий срок побывать в семнадцатом столетии и, не искушаясь слабостью порока, вернуться обратно в двадцатое. Почему же в теперешней толчее заслуженный герой был загнан под стол, как провинившийся щенок, и пребывал в не кормленном и согнутом положении побеждённого олимпийца?
Наконец-то, посмелев, Константин Нестерович решил произвести разведку и оценить достоинства противника. Он, не колеблясь, приподнял край скатерти и выставил наружу свой правый разведывательный глаз. То, что он увидел, а точнее, тот человек, на которого было прицельно вперено прозорливое око смотрящего, вызвало в нём истерическое волнение и прилив самых непредугаданных чувств. Это грозило оказаться выше сил нашего героя и привести его к расстройству аутентичности, или даже погрузить в полубессознательный транс, но усилием воли молодой человек сдержался от непристойного стона.
За столом сидел и жевал театральную стряпню не кто иной, как сам Веденеев.
Глава XXI
После спектакля
– Ты что смотришь, как полевой суслик из норы, вылезай на свет божий, – предложил тайному соглядатаю Веденеев, – пошли в гримёрную, поговорим.
Константин Нестерович в оторопелости потянул на себя край свисающей скатерти, но та больше не могла его скрывать от спокойного взгляда бывшего сокамерника.
– Брось! Реквизит скоро будут убирать.
И тут рассекреченный лазутчик увидел, что Веденеев мертвецки пьян. Осовелые глаза владельца кожаных сапог не блуждали без дела по сценическим декорациям, не косогорили по раздольной округе, а были пристроены в одну сфокусированную точку. Набыченная голова склонялась немного набок, сбрасывая на упрямый лоб огромный вихрастый чуб. Мужчина ладонисто зажимал в своей правой руке горлышко продолговатого кувшина с вином, а левой держался за крышку стола. Бокала рядом не было, как, впрочем, и обилия разносортной закуски. Лежавший на серебряном блюде кусок варёной говядины был обглодан почти до конца и сопернику, по части утоления нагулянной желчи, можно было предложить лишь белоснежную кость телячьей ножки и что-нибудь из жидких остатков содержимого глиняного сосуда.
– Не предлагаю, – перехватив ненасытный взгляд молчаливого собеседника, невесело отрезал Веденеев, – гадость семнадцатого столетия неимоверная, без марочного букета, а мясо жестковато.
– Отчего же семнадцатого-то, – наконец заговорил великий немой, – разве по ходу на дворе не двадцатое?
– Не знаю. По сценарию – семнадцатое.
– А в жизни? – не унимался уже Константин Нестерович, сам выталкивая из надёжной памяти ненужный элемент ложного доверия; стылая сметливость неприятно тревожила его аналитический ум: неужели Веденеев потерял банальное чувство реальности?
– В жизни-то я актёр, – гордо произнёс сидящий, исключая тем самым двоякое толкование своего утомлённого состояния. – Вчера – Маруськин любовник, сегодня вот иуду разинского отыграл. Противно!
– Работа?
– Как же!
– Что же тогда?
– Мерзопакостно до самых ногтей, что проникаю в жизнь в чужой шкуре, – Веденеев постучал себя ладонью по надыбленному загривку, отмеряя этим красноречивым хлопком верх надоевшего притворства.
– Тогда ты не актёр, а частное определение.
– Это ещё что за чертовщина?
Пространная фантазия подстольного товарища накрыла Веденеева настоящей волной философских рассуждений.
– Актёр, на мой взгляд, – сказал Константин Нестерович, – он, как домик из кубиков: что режиссёр задумал, то и выстроил. А если у тебя внутри стержень протеста торчит, если роли сравнивать берёшься да выбирать, хорошо ли, плохо ли, так это и значит, что самим собой хочешь оставаться, не перевоплощённым. А это, друг, и есть частное определение: сам на себя похож.
Творческий товарищ степенно отнёсся к теории стереотипов и, желая большего индивидуального самовыражения, предложил:
– Пошли в гримёрную. Там поговорим. Не хочу ни на йоту оставаться в шкуре предателя, – а затем сокрушённо всхлипнул: – Эх, Степан Тимофеевич, погубил я тебя.
Это откровение явилось такой отверзнутой правдой человечности, что, пока удручённый Веденеев горевал, но при этом не выпускал из руки недопитый кувшин, Константин Нестерович перебазировался из-под стола на лавку и теперь достиг уровня понимания бывшего сокамерника. Рампу уже погасили, и было воочию видно, что в зрительном зале пусто и нерукоплескательно.