Второй этаж был только для своих. Здесь находились актёрские гримёрные. Правда, это выглядело несколько неудобно, так как выход артистов на сцену во всём блеске гримёрного и швейного мастерства, с хорошо отрепетированным выражением лиц и до лоска отутюженным гардеробом, пролегал столь длинным путём. А, может, это и было насущным условием, чтобы во время подобной ходьбы донастроить себя на предстоящую роль, – как знать?
Впрочем, Константину Нестеровичу тщательно анализировать обстановку было ни к чему, и он, не мерекая, шагнул вслед за Веденеевым через порог двери с табличкой «Г-Ш». Любознательности ради ему хотелось бы уточнить, что означает буква «Ш», так как первая, видимо, означала слово гримёрная. Однако молодой человек сдержался, решив, что подобное обозначение относится к чисто профессиональным тайнам.
В небольшой гримёрной комнате было, как и должно было быть во всей этой театральной кухне масок и многохарактерных ролей: тесно, жарко и оченно захламлено. Множество разнообразнейших париков и верхней одежды, висящей на чём попало и даже брошенной поверх пузатой китайской вазы со смальтовым блеском, видимо, тоже из табеля реквизитов, придавало ей вид государственного хранилища с респектабельным оттенком величайшей эксклюзивности, но которыми время от времени могли пользоваться не только высокопоставленные лица.
Начало экспозиции составляла её головная часть – парики. Здесь был прилизанный реденький парик приспешного секретаря, или доверительного порученца по экстренно важным делам; рыжий кудрявый набор начальствующего состава с прямым указанием на самую простую родословную (ведь из грязи в князи выбивалось всякое); пышный и с такой же белёсой сединой парик, взывающий с благолелейным трепетом преклониться перед полным членом-корреспондентом академического олимпа, или перед образом лишённого до конца дней своих покоя учёного-одиночки.
Парики попроще являлись такими же запоминающимися и выразительными. Потрясала даже лысина, что к разряду пролетарской никак не подходила. Да и зачем изображать пролетариат в парике, когда помазал волосы руками после откушанной в кабаке селёдки, вот вам и есть пролетарский вид с ног и до головы, даже щёку подвязывать платком не надо для сокрытия интеллигентности.
По-другому обстояло дело с одеждой. Тут ступить было некуда из-за её швейного обилия: разных воротничков, тесёмок, подвязок, манжет. Вся она по фасону и качеству выходила строго на своего персонажа и на тип его парика. Главным образом, здесь преобладала мужская одежда, может быть, с этим фактом и увязывалась буква «Ш» на дверях гримёрной. «Ш» могло подразумевать аббревиатуру слова «ШТРИХ» – широко, театрально, респектабельно, искусно, художественно, чего никогда истинный ценитель актёрской планиды не стал бы говорить о женской половине труппы, ибо ей больше бы импонировало слово «ЧУШЬ» – чувствительно, удивительно, шикарно, – подразумевая мягкий знак в конце, как дополнительный акцент мягкости женского существа.
Но окружающей чуши и так было выше крыши во всей этой круговерти вздорных хитросплетений, начиная со странных находок в таинственном подземелье, до незапланированной встречи с бывшим сокамерником. Самая очуменная чушь и ерунда сопутствовали молодому человеку на протяжении всего его пути розысков разинских сокровищ. Она не могла быть скрыта лишь в табличке на двери гримёрной, которая, как решил Константин Нестерович, по номенклатуре не являлась продуктом старательных рук казённого плотника. Табличка была авторитетным выражением самостоятельной творческой мысли человека, ищущего гарантированных различий между умственным и физическим трудом.
Вместе с тем, метафраза на табличке была иллюстративным результатом краткости. Из такой гримёрной, по образу и подобию, не мог бы выйти нереспектабельный любовник, или человек без унаследованного художественного вкуса, или усуропленный персонаж с ни очень широко профессионально и театрально поставленным взглядом публичного палача. Буква «Ш» просто-таки обязывала выдавать на-гора только качественную продукцию и категорически запрещала ширпотреб.
Веденеев сходу плюхнулся в раздрызганное кресло, которое тут же пожаловалось вслух нудным скрипом своих железных пружин. Он снял с головы парик неаккуратной шевелюры и презренно отложил его в сторону. Променаж по долгим коридорам храма искусств, проделанный им совместно с партнёром, сыграл положительную роль: набыченная шея вспетушила его буйную голову, а в человечьем взгляде появился необходимый задорец трезвеющего субъекта. Состояние артиста, кажется, переходило из мертвецкого в дупель пьяное, не исключая возможные варианты.