– Фу-ты, избавился, – сказал удовлетворённый актёр. – Всегда, когда надеваю это на голову, чувствую внутреннюю ответственность на сотни последователей Разина вперёд.
– Чего же ни сменишь амплуа?
– По характеру. С одной стороны, жалко, так как из-за меня, получается, приход новой светлой жизни отложили на целых двести с лишком лет правления семьи Романовых; а с другой, поделом ему: людские массы-то он подвиг на преобразование жизненного порядка, да ведь не богатый в жертвах должен был оказаться, а бездарный и ленивый. Преобразовывать нужно было гармонично, по всем ветвям жизненного уклада, мозговать государственно, по науке. А Разину как раз этого и не доставало. Он бедных-то к себе для борьбы привлёк, но благость чинить не научил, вот в непоправимый разлад всё вскоре и пришло, хотя сам-то и живуч в памяти народной остался. Представляешь, уже три века привлекают людей предания о его сундуках с упрятанными сокровищами. Поди, ни один десяток энтузиастов рыщет по свету в надежде найти их. Из всех же благ люди по-прежнему жаждут неумеренного богатства, к какой заманушной цели всеобщего благоденствия их ни зови.
При упоминании о сундуках Константин Нестерович оживился, но голоса своего не подал. Необходимо было удостовериться, что Веденеев нисколько не лукавит.
– Думается, по-разному он хотел их сердцевину употребить, – продолжал рассуждать собеседник, – одну часть богатства на оружие пустить, другую – на просвещение, ну, а третью – на разгул, не исключаю. Свою власть Разин ведь мог только завоевать, знаниями закрепить, а грянувший успех отметить славным пиром.
Нам же, неугомонным потомкам, дай, да чтоб всё сразу. А тратить куда, на какие такие помыслы? Личное обогащение – оно счастья никому не принесёт.
– Но богатства, лежащие в земле, – возразил Константин Нестерович, – тем более бесполезны. А тут, так сказать, амортизация получается, положительный стимул к изучению ушедшего прошлого, явная подвижка к лучшему обустройству человеческого общества.
– Враки! Вот у меня какие-никакие деньжата заведутся, что я с ними делаю? На потребности пускаю. А найди я такой сундук, да ещё не один, что стану делать? Пущу на то же и, боже меня упаси, когда-нибудь о расхожей справедливости вспомнить. Это абсолютно не для меня. Бессмысленно рыскать по свету в безнадёжных добытках ради живота своего – не моё!
– Да, здесь предстоит стать другим человеком. А мы, к сожалению, испорчены нищетой да недоимками. В нас честность бедняков заложена.
В большом изумлении Веденеев вытаращил во вне свои посоловевшие глаза. Как показалось, ему пришлась по душе формулировка о социальной несправедливости, и он, не кроясь, решил проявить присущую театральной богеме гордость:
– Пусть забирают, сатрапы, все четыре сундука! Проклятые мздолюбцы! Не боись. Заработаем, создадим, ан нет, так купим, – после чего как-то сразу весь обмяк, и его вытаращенные глаза тут же сошли с напряжённой орбиты, утонув в бойницах глазниц.
Дальнейший разговор с проблесками праведного великодушия не получился. Продолжать выяснять жгучий вопрос к бедным или богатым станут относить человека, нашедшего четыре сундука с сокровищами и неприжучено располагающего этим величайшим наследием, было непродуктивно. Через все бы вековые пласты у такого владельца не прослеживалось никаких родственных связей с бывшим атаманом.
Молодой человек похлопал по плечу заснувшего Веденеева и, не найдя ответной реакции на своё внимание и заботу, потащил безвольное тело актёра на диван. Старый, истрёпанный, как и вся прочая инвентарная мебель, спальный атрибут издал фальцетный писк неудовольствия и принял в свои объятия забывшегося оратора авангардной мысли. Методичное посапывание, постепенно переходящее в какофонию храпа, надолго разделило бодрствующего Константина Нестеровича с его скептическим собеседником.
Что тут можно было поделать? Оставшись наедине со своими импозантными желаниями, Пестиков не нашёл ничего иного, как вернуться обратно на сцену, где оставались в одиночестве и в общественном непризнании стоять сундуки с богатствами казачьего вожака. Хотелось спокойно и до конца рассмотреть вопрос скромного обогащения. Ранее же взятые предметы он уже по праву считал своим карманным достоянием.
Путь по ступенькам со второго этажа через стендовый коридор до винтообразной лестницы и на сцену Константин Нестерович проделал, как необъезженный жеребец, несущимся верховым галопом. На пути ему никто не повстречался и не сбил спортивного дыхания. Не густо горели и лампы дежурного освещения, что означало начало нерабочего времени суток. Здание театра отдавалось на попечение ночного сторожа, который беспременно имелся по штатному расписанию и в данный момент пребывал в хорошей воительной форме.