На тяжёлой, сделанной, несомненно, из чистого серебра, стилизованной столовой ложке (такую и в рот-то берут с величайшим уважением) надпись гласила, что это мельхиор. На диадеме, некогда украшавшей чью-то вельможную женскую головку в виде открытого венца, стояло круглое клеймо московской фабрики игрушек. Жёлтая цепочка, собранная из аккуратных витых звеньев, на конце почему-то имела фаянсовую сортирную ручку для дёрганья. А дальше было ещё расплывчатей.
Константин Нестерович заморено присел на край теперь уже бутафорского сундука (а чтобы тому было делать в семнадцатом веке?), теряя последнюю надежду. Со всех сторон тянуло жгучим ветром фальши и неприкрытого презрения к излишней роскоши. Массовая подделка была кричаще налицо. Выходит, он зря прошёл столь долгий путь к осуществлению давней мечты российских копальщиков, и в итоге ему стало до корней волос ясно – сокровищ никогда не существовало!
Однако атмосфера истинного оптимизма, лучезарно исходящая от обалдевшего сторожа, немного приподнимала настроение неудачливого кладоискателя. Да и откуда скромный охранник казённой недвижимости мог знать, что они, собственно, собирались делить. Как малый ребёнок, он просто радовался всем этим безделушкам и бросовым стразам в проволочном оплетении, без осечки прикидывая, за сколько можно каждую из них пропить. Пару раз счастливый старикашка открывал было свой рот, чтобы получить секущую консультацию у тёртого напарника, но тут же молча его и закрывал, скородельно догадываясь, что и соратника по общему дележу одолевают такие же неразрешимые споры. А когда молодой компаньон щедро махнул рукой, дескать, забирай всё себе, разомлевший сторож уже чуть ли ни всерьёз полез целоваться со своим благодетелем. В итоге же всего круговорота корыстных размышлений ум ординарного работника театра ответственно резюмировал: выпивка намечается многообильная и, может быть, на целых два пол-литра.
Константин Нестерович, разочарованный и совершенно посаженный в лужу своей неудачей, не реагируя на внешние раздражители и прямодушный порыв старого человека, удалился со сцены, выложив на прощание из карманов почти всё, ранее туда спрятанное. Особого значения возвращаемой номенклатуре он не придавал и своих предыдущих незаконных действий, по совести, не ревизовал.
В белостенном вестибюле, внешне покрытом молочным мрамором, бегущий от досады страдалец мимолётом посмотрел в одно из высоких зеркал. Найдя там взгляд поддержки и полное отсутствие зубодробительных назиданий, молодой человек немного успокоился. Затем, справившись с рассеянным мандражом и прицельно рассчитав, которая из дверей вестибюля является наружным выходом, подался вон.
На улице было немноголюдно. Общественный транспорт уже не ходил, машины-такси, в большинстве своём с ярко лучащимися знаками на крыше, не беспокоили его скупое воображение, а о подворотливом извозчике на трудовых козлах Константин Нестерович и думать не решался. Пройдя два или три квартала, он вдруг чётко рюхнул, что движется в никуда. Было такое внутреннее ощущение, что молодому человеку вовсе не знаком этот город, а он, как заплутавший путник в пустыне, блуждает между домами-барханами и, лишённый надежды и последнего глотка питьевой воды, абсолютно не ведает, куда теперь следует идти в этом каббалистическом лунном мираже, и надо ли вообще куда-то идти? Жить-то как?
Константин Нестерович в замешательстве остановился и огляделся по сторонам. Одинокий уличный фонарь, в своё время полностью не дострелянный из хулиганской рогатки несмышлёными мальчишками, с разбитым вдребезги колпаком-рассеивателем, но с уцелевшей лампой, как утомлённый ночной гид, помогал ему своим полунакальным светом сориентироваться в запутанном месте.
На ближайшем доме, выделенный синей квадратной табличкой, стоял номер десять, но не было названия улицы. Здание являлось угловым и имело два входа. Разглядывая каменное строение, Константин Нестерович не смог с точностью определить, где именно его фасад, но крыльцо, идущее с соседней улицы, показалось ему очень примечательным, чтобы такое никогда не забыть. Ступив на него, молодой человек потянул на себя дверную ручку подъезда и оказался внутри.
За порогом всё было, как и подобает жилому дому: лестница с перилами, тёртые половички у дверей квартир и не выводимый запах четвероногих обитателей человеческого общежития. Простив кошкам обострённость врождённого инстинкта, Константин Нестерович поднялся на площадку первого этажа и прочитал на дверной дощечке: «М.Фирсова».